— А сосчитать не хотите? — спросил Макензен. — Две тысячи долларов — это немало.
— Нет, — серьезно ответил Вольпе. — Я вам доверяю.
~~~
Рим
Воскресенье, 17 декабря 1486 г.
Хор чистых голосов в базилике Святого Петра запел вступительное «Miserere», когда граф делла Мирандола и Джироламо Бенивьени вошли в храм. Они двинулись по правой стороне второго нефа, и их длинные одежды зашуршали по брусчатке пола, поднимая маленькие облачка пыли. Со дня смерти Николая V, вот уже больше тридцати лет, базилика представляла собой открытую строительную площадку. А учитывая, как давно тянулись работы, видно было, что еще надолго так и останется.
Папа вошел через парадный вход, и сразу заиграли серебряные трубы, вслед за которыми хор грянул «Аллилуйю», словно его появление возвестило воскресение Христа. В окружении кардиналов в пурпурных одеждах его фигура в белой, расшитой золотом мантии выглядела весьма импозантно. Иннокентий уселся в кресло, приподнял красную накидку, опушенную горностаевым мехом, и махнул рукой группе знатных горожан, стоявших поодаль в ожидании. Один за другим они приближались и, склонившись к ногам Папы, целовали его туфлю. Этот тысячелетней давности ритуал подчеркивал полную покорность воле понтифика.
— Кого они изображают? — шепнул Пико на ухо Джироламо. — Магдалин, целующих ноги Христа, или сенаторов, приветствующих императора?
— Не могу сказать, — улыбнулся Бенивьени. — Зато знаю другое: запах у священной туфли такой, что и свинья сбежит.
— Ты больший еретик, чем я и Савонарола, вместе взятые. Иннокентий велел бы отрезать тебе яйца и за куда меньшую провинность, чем такие слова.
— Яйца мои в большей безопасности, чем зад. Оказаться брошенным в помещение для стражи — вот чего я боюсь.
— Маргерита! Ну наконец-то она. Смотри, как хороша, Джироламо.
Рядом с ними, в нефе напротив, выпрямившись и подняв голову, стояла женщина и молча наблюдала сцену целования туфли. На лице ее читалось скорее любопытство, чем благоговение. На ней было светло-голубое верхнее платье из камчатной ткани и накидка с золотыми лилиями, вышитыми на лазурном фоне, — символ принадлежности к семейству Медичи, в которое она вошла после замужества.
— Маргерита? — удивленно переспросил Бенивьени. — Здесь, в Риме?
— Ты что, думаешь, она каждое воскресенье ходит сюда слушать мессу? Это место нашего свидания. Мы поклялись друг другу.
— Не может быть! Ты все еще думаешь о ней?
— А как я могу иначе?
— Тебе мало того, что произошло?
— Мало! И я повторил бы все тысячи раз.
— Скажи это призракам тех, кто из-за вас лишился жизни.
Трое епископов провозгласили: «Ite missa est».[12] Прихожане хором отозвались: «Deo gratias»,[13] искренне благодаря Господа за то, что длиннейшая месса наконец-то действительно закончилась.
В этот момент Маргерита обернулась и увидела Пико. Сердце так подпрыгнуло в ее груди, что она вынуждена была опереться на руку мужа, потом выпрямилась и несколько раз кивнула, словно продолжая молча молиться.
— Она хочет меня видеть, — сказал Пико. — И я тоже.
— Ты спятил! Здесь ее муж. И мы в Риме. Ты рискуешь головой.
— Нет. Но я гораздо больше рискую, если окажусь вдали от нее. Я тебе потом все объясню.
— Но каким образом ты ее увидишь? Где вы встретитесь?
— Послезавтра, в двенадцать, в третьей церкви возле собора Святого Петра.
— Но когда вы договорились?
— Только что. Она кивнула два раза — это означает два дня, потом четырежды повернула голову налево, чтобы указать мне час, и трижды направо, имея в виду третью из самых близких церквей. У нас такой условный язык.
— Вот двое сумасшедших.
— Это не все, друг мой. Маргерита молитвенно сложила руки. Такой знак говорит, что кто-то из нас в опасности. Надеюсь, что я.
— Может, и я, — тихонько заметил Бенивьени.
Джованни взял его под руку, и они смешались с толпой, выходящей из церкви. На улице было теплее, чем в ледяных мраморных стенах базилики.
— Пошли ко мне, — сказал Джованни. — Я сегодня счастлив и хочу тебе кое-что показать.
Бенивьени улыбнулся, не в силах устоять перед его энтузиазмом.
Перед закрытыми дверями зала для аудиенций кардинала Сансони удержали две скрещенные алебарды.
— Пропустите меня, — хрипло потребовал он, но стражники даже не пошевелились. — Я кардинал-камерарий! — снова начал он, уже не так убежденно. — Я имею право войти.