— Вы много трудитесь? — спросила она.
— Да, много. Люди думают, мне все легко дается, но это неправда. У меня медлительный ум, я не сразу многое понимаю. Видите, я признаюсь вам даже в своих недостатках.
Она спросила, он так старается, потому что чувствует тягу к учебе или потому что исполняет волю родителей.
— Нет, потому что хочу кому-то понравиться; хочу быть кого-то достойным… Месяц назад я не знал, кому именно я хочу понравиться, но знал, что этот человек однажды придет. Дабы почтить его появление, я украсил свою жизнь славой, превратил ее в прекрасный дворец, в котором этот человек мог поселиться. И этот человек здесь… Это вы.
Все было сказано. Она не покраснела, она оставалась спокойной. Она была очень красивой, ему казалось, он чувствует исходящее от нее тепло. Вскоре она спросила, в каком классе Сантос Итурриа. А далее говорила лишь о вещах незначительных. Они расстались раньше обычного.
Неожиданно, почти незаметно великий момент настал и отошел в прошлое в полном безмолвии. На этот раз был абсолютный провал. Жоанни разгневался, что солгал понапрасну. Ведь в конечном итоге он трудился не ради прекрасных очей Фермины, хотя они, несомненно, и были прекрасны. Как и следовало ожидать, теперь он эту богомолку возненавидел!
Следующий день и дни последующие, пока не настала Троица, они оставались возле матушки Долорэ и обменивались лишь учтивыми фразами.
XVI
Камий Мутье числился в пятом классе. Это был мальчик тринадцати лет, бледный, невысокого роста, с печальными глазами и каштановыми, всегда коротко стриженными волосами. Казалось, легко догадаться, что смотрел он порой живо, хитро, но когда-то давно, до начала учебы в коллеже. Он не был создан для такой жизни. Коллеж превратился для него в пытку, возобновлявшуюся каждое утро. Глядя на него, можно было понять: он так свыкся с болью, что она оказалась ему лучшей подругой.
Он хотел одного: стать крошечным, сгинуть. Он прекрасно знал, какие страдания могут причинять взрослые, в том числе ничего не видящие начальники, делающие внушения, объявляющие взыскания. Он также знал, какие страдания могут причинять остальные, жестокие товарищи, особенно те, что умеют истязать души чудовищными насмешками или оскорблениями, от которых хочется умереть. Он даже несколько раз задумывался, как свести счеты с жизнью, но ему мешали религиозные опасения. И он покорился. Он даже старался казаться веселым, дабы унылым видом не навлекать на себя еще больших бед. Порой, уже не в силах сдержать слез, — на построении, например, или в столовой, — он начинал корчить рожи, над которыми все потешались, и ему удавалось тогда не расплакаться.
Камий Мутье быстро стал отстающим. В самом деле, скверные оценки и наказания терпеть было легче, нежели многочисленные издевки товарищей. Первое время он вступал в потасовки, и порой ему еще удавалось отвесить кому-нибудь тумаков, когда его вдруг охватывал былой гнев. Однако он был так вымотан, что вместо гнева его все чаще наполняло отчаяние. Задиры лезли к нему постоянно. Вдобавок, гордость его была столь уязвима, что шуточки, которые остальные легко пропускали мимо ушей и которые можно было бы прекратить, раз и навсегда дав отпор, на него действовали подобно несправедливейшим оскорблениям, и воспоминания о них казались мучительными. Боже мой, мы не в силах быть добрыми.
Он ждал ночи, чтобы отвести душу и выплакаться. Если кровать вашу никто не трогал, если под одеяло не совали тарелку с пюре, можете рыдать сколько угодно. Камий Мутье ждал, пока все уснут, тогда слезы приливали к глазам и текли, текли в полном молчании. Я часто пытался прислушаться к детским бедам: никаких стонов не слышно, не слышно вообще ничего, разве что — очень редко — сдавленный присвист. Если б смотритель проснулся, он бы решил, что присвистывает какой-то скверный шутник.
А счастье, которое приносили каникулы, было столь велико, что маленький Мутье едва мог с ним справиться. Каникулы! Он наслаждался каждой минутой. Это были встречи с самим собой; он снова оказывался свободным, веселым мальчиком, каким жил до поступления в коллеж. На несколько недель или дней переставал быть нюней и плаксой. Родители, видя, как он радуется и предается играм, словно ребенок, умилялись беззаботности и чистым восторгам детства; детства, воспетого мадам Амабль Тастю[25] и Виктором Гюго, как лучшая пора жизни.
Однако появление в коллеже Фермины Маркес лишило благословенные времена маленького Камия Мутье былых прелестей. Он обнаружил в своем аду нечто, что можно любить. С первой минуты он был уверен, что никогда не сможет к ней подойти, навсегда останется для нее никем, пустым местом. Еще до того, как она первый раз на него посмотрела, он каждый вечер о ней молился. Он ревновал к Сантосу, он ревновал к Ленио. В помыслах он отдавался ей целиком, навсегда, не видя ничего в целом мире, потеряв слух, пребывая в восторге.
25
Амабль Казимира Сабина Тастю (1795–1885) — французская писательница и поэтесса, автор многочисленных детских книг, пользовавшихся популярностью в том числе и в России.