163. «Не смотри на меня, не смотри!..»
Не смотри на меня, не смотри!
Я идти по земле не умею
далеко позади фонаря
городской и знакомой аллеи.
Зимней вьюгой я сбилась с пути —
злая, темная выдалась вьюга —
мне теперь никогда не найти
ни дороги, ни дома, ни друга!
Отчего в непогодную ночь
ты, сказавший великое слово,
не сумел прибежать и помочь,
довести до надежного крова?
164. «Прости, что я еще не верю…»
Прости, что я еще не верю
и песни не хвалю твоей —
твои глаза пустынней прерий,
росы вечерней холодней!
Я даже рук твоих не трону.
О, я с тобой — совсем одна…
За гранью синего каньона
невидящая глубина…
165. «На севере стоят большие скалы…»
На севере стоят большие скалы,
на севере растут высоко ели,
озера серые в лесах лежат — зеркала,
куда глаза людские не глядели.
Лиловый вереск длинными коврами
в далекой расстилается просеке,
отсвечивает солнце вечерами
и не скучает, нет, о человеке.
Я помню звезды в черном небосклоне —
и млечный путь, как тонкой ткани шарф,
раскаты неоконченных симфоний,
неповторимые аккорды арф…
Но у меня пути теперь другие:
в огромных городах, где ходят люди,
я видела глаза одни — людские —
и я не брежу об уснувшем чуде.
166. «Над Тобою голубь белый вьется…»[104]
Над Тобою голубь белый вьется,
благостен Твой лик и речи сладки.
Вот, я пью от Твоего колодца
и Твоих одежд целую складки.
Даже в самый страшный час. в пустыне,
где земная тварь едва жива,
я Тебя запомню, и отныне
утолят меня Твои слова.
Только, Боже, для чего Ты создал
нам глаза печальные такие,
вместо сердца положил нам звезды
и велел нам песни петь людские?
167. «У тебя на солнце зреют фиги…»
У тебя на солнце зреют фиги
в островном тропическом саду.
Я к тебе на легком белом бриге
по морям серебряным приду.
Оттого, что слишком ты мне нужен,
брошу якорь в золотое дно
самой тихой бухты, где жемчужин,
как любви в душе моей, полно.
И когда в стремительной пироге
на песок швырнет меня волна,
о, твои глаза не будут строги!
Ты поймешь: и я тебе нужна.
168. «Возьми меня в аэроплан…»
Возьми меня в аэроплан
и подымись со мною выше,
над пестрой картой здешних стран,
до самой до небесной крыши.
Ты будешь опытный пилот,
и я тебе доверюсь смело,
с тобой отправившись в полет
до осиянного предела.
В холодных, белых облаках
мы будем оба — точно птицы,
нам непонятен будет страх
и не захочется спуститься.
Вон, там, зеленая, земля,
а выше — небо, смерть и слава,
неосторожная петля —
и мы, как камни, канем в травы!
И людям, с болью на лице
рыдающим внизу над нами,
не знать, что о таком конце
взмечтали души наши сами.
169. «Ушел, блистая парусами…»[105]
Ушел, блистая парусами,
и я одна на берегу
пустыми, долгими часами
свою лачугу стерегу.
Луна взойдет — и не укажет
своим лучом, что ищет зря
корабль, который тенью ляжет
на слишком дальние моря,
и даже думать я не смею,
что можно птицей белой пасть
к нему на дрогнувшую рею
и на обрызганную снасть.
вернуться
104
The manuscript is dated 9 November 1929. In the 1960s the poem was published in the newspaper