270. Шекспиру
Увы, язык всех наций мира
Настолько беден, что «поэт» —
Определенье для Шекспира
И… (о, невинная сатира!)
И для меня; другого нет.
Великий гений, вечно чтимый,
Поэтов смертных идеал!
Прости, что, страстью одержимый.
Влекомый музою любимой,
Я сам себя поэтом звал;
К высокой цели я стремился
И отуманен был борьбой;
Я победил и — возгордился:
Прости, что я тогда забылся.
Что я равнял себя — с тобой!
[1921 г.]
271. Цезарю[154]
О, цезарь, цезарь! Ты ль мечтал,
Что этот груд заучат дети,
Когда ты в глубине столетий
«De bello Gallico» писал?
«Не сотвори себе кумира»,
Господь когда-то нам сказал;
А ты, владыка полумира.
Ты сам себе кумиром стал.
Война и кровь — твоя забава;
Ты сердце римлян покорил,
И до сих пор жива та слава,
Которой ты себя покрыл.
В раю, в аду ли ты витаешь,
— Тебе дела земли видны;
Скажи, ужель ты не скучаешь
Без покорений, без войны?
Твои ль ужасней битвы были.
Чем наш кошмар последних лет?
О, гордый вождь! Ты сгнил в могиле,
Не ты виновник сих побед.
Твой дух великий — в царстве теней,
Я не услышу твой ответ.
Ведь недоступен мертвый гений
Тому, о чем бренчит поэт.
[1921 г.]
272. Слава
Я прежде звал ее мгновенной,
Я говорил «она пуста»;
Но не пуста ли пред вселенной
Всей нашей жизни суета?
Весь этот мир — моя держава.
Всех мыслей спутанный узор;
и знак ее признанья — слава,
А благодарность — не позор.
Я людям брошу плод готовый,
Созданье духа своего;
Пусть мне дадут венец лавровый,
Когда достоин я его!
Я поклоненья не желаю.
Я глупой лести не ищу
И комплиментов избегаю:
Но никогда не оттолкну
Любовь толпы многомиллионной
За красоту певучих слов.
И счастье славы заслуженной,
И зелень лавровых листов.
[1921 г.]
273. «О, мой поэт, волшебный гений!..»
О, мой поэт, волшебный гений!
Твои творенья — рая дар —
Всей вы соте моих стремлений.
Моим мечтам нанес удар.
О, как душа моя желала
Познать поэзии завет,
Как я восторженно мечтала
О том, что я, как ты, — поэт.
Я так жестоко обманулась!
Я долго грезами жила;
Зачем я раньше не проснулась?
Явь не была б так тяжела…
В тебе талант, нет, больше, — гений,
И я — ничтожность пред тобой.
Пред высотой твоих творений
Склоняюсь духом и главой.
Не мне парить под облаками,
О красоте не мне мечтать.
Своими робкими стихами
Не мне творенье воспевать.
Я замолчу и песнь глубоко
В мятежном сердце задушу…
Прости, поэт, насмешку рока.
Что, как и ты, и я пишу!
[1921 г.]
274. «Лунный вечер, сижу на качели…»
Лунный вечер, сижу на качели,
Предо мною наш ров и стена,
И откуда-то виолончели
Отзывается нежно струна.
Играет, играет.
Тихо звенит;
Стихает…
Молчит.
С темнотой мои мысли смешались,
Моя жизнь на момент замерла;
А качели качались, качались,
И сгущалась все мгла.
Лишь звезды далеко
Сверху глядят;
Высоко…
Блестят.
В темноте наша жизнь не бесцветна,
Есть какая-то в ней глубина;
О, как вся ее прелесть заметна,
Когда ночь над землей и луна!
Все ярче, чуднее
В небо окно.
Темнее…
Темно.
Тунчжоу, январь 1922 г.
275. К «Лунному вечеру»
Это не стихотворение, это музыка души,
Поэзия без слов, струна виолончели.
Не строгий ритм, а мягкое качание качели
Лунной ночью, в тиши.
То лишь дуновение ветра над водою,
То не мысль, — забвенье мысли, сон.
То заботы погребальный звон.
Поздний шепот месяца с травою.
вернуться
154
With a notation in the manuscript: «Written in class.» Julius Caesar's