298. «Ты не плачь…»
Ты не плачь —
Куплю тебе калач.
Ты не сетуй,
Дам тебе конфету.
Не тоскуй —
Получишь поцелуй!
Не тужи —
Что хочешь, укажи.
Что имею,
Все не пожалею…
Но за то уж, сколько
ни реви, —
Не видать тебе
моей любви!
3 декабря [1926 г.]
299. «Золотые самокаты сани…»
Золотые самокаты сани,
Где конем зарница впряжена.
Унеслись в темнеющем тумане
В даль, что порошей заметена.
В небе темном звезды выходили.
Путаясь под млечной пеленой.
Точно корабли куда-то плыли,
Призрачной влекомые волной;
Застонали голой степью птицы.
Будто примириться не могли.
Видя, как последний взгляд зарницы
Отошел надолго от земли,
И опять своей дорогой трудной.
Возвращалась по снегу душа,
И над ней, как степь зимой, безлюдной
Звездная немела пороша.
4 декабря [1926 г.]
300. «Я помню тебя, Руслан…»[163]
Я помню тебя, Руслан.
Взойдет луна молодая,
и льется песня былая,
и будит старый дурман.
Углы улыбки твоей
меня давно укололи,
мне памятны в каждой роли
изгибы нервных бровей.
Зеленый шитый кафтан
затмить действительность хочет,
и Риголетто хохочет
над болью призрачных ран.
1925-26 г.
301. «На дне души своей ваш образ берегу…»[164]
На дне души своей ваш образ берегу.
Люблю вас, хоть в любви глубокая тоска;
и не смотреть на вас совсем — я не могу,
хоть грустно так смотреть издалека.
В углу, на ящике каком-то, в темноте,
я села вечером. Все думала о вас.
Улыбка ваша долго снилась мне,
взгляд ваших серых глаз.
Потом мне снился Бог, — высоко где-то там,
в пространстве, где едва ль Он стал бы мне внимать,
где духи высшие, где свет, где фимиам.
Как мне хотелось взгляд Его очей поймать!
— Он увидал меня. Успела я сказать,
чтоб счастья, — на земле и после, — дал Он вам.
Бог далеко. Вы — там всегда, где он.
Не знаю, где.
Бог так глубок, как водопад времен.
Но только Вас я вижу в глубине.
Бог слышит ли меня? Язык молитв могуч,
и милосердью Божью нет конца,
но между Ним и мною слишком много туч,
— Ему не видно моего лица.
Открыта для молитв Господня высота?
Бог, я зову Тебя! Внемли словам моим!
Источник всех молитв — любовь, моя мечта,
а цель их — благодать тому, кто мной любим.
[1927 г.]
302. «Отчего ты не здесь, когда верба цветет…»[165]
Гальке
Отчего ты не здесь, когда верба цветет,
распускаются почки на ивах?
Что так держит тебя, мне тебя не дает,
от твоих берегов от счастливых?
Помнишь, в пыльные дни — в желтом ветре степном,
на Страстной мы ходили к собору, —
под окошком стрельчатым с узорным стеклом
сердце с жадностью вторило хору?
Помнишь черных передников стройный рядок
и свечей чуть дрожавшее пламя
в наш Великий Четверг, как он страшно далек,
как неласково отнят годами!
Помнишь, помнишь апрель, утра свет голубой,
дни счастливой Пасхальной недели,
садик с только успевшей родиться травой
и крылечко твое — и качели?
Плачь! Тоскуй! Я утешить тебя не берусь,
плачь у пальм у своих и лимонов,
вспоминая родную далекую Русь
и напевы умолкшие звонов.
16 апреля [1927 г.]
303. Ghost Dance
Духи гор по сопкам бродят
ночью темной,
хороводы свои заводят
ночью темной.
Спят в ложбине
дома людские,
замолчали поля пустые,
звезды блещут золотые
в небе черном.
вернуться
163
With a notation in the manuscript: «Из Claremont'a — в письме в Париж о Харбине. Это во СМУ.» The poem was probably addressed to Elena Mosolova; see note on poem 21.