Духи гор поползут по склонам
вниз, в долину,
песни дрогнут
печальным стоном,
вдруг застынут.
Было время, что в сопках жили
только духи подзвездной пыли,
хороводом в горах бродили,
днем и ночью.
С дальних стран
от чужих селений
враг нагрянул,
стал единым царем владений
горной сети.
Тихо-тихо и так печально
по хребтам и верхушкам дальним
духи к звездам уйдут кристальным
на рассвете.
Май, кажется 1927 г.
304. «Из дальних стран какой-то добрый случай…»[166]
К.Н.М.
Из дальних стран какой-то добрый случай,
какой-то дух привел тебя сюда.
Есть в мире земли ласковей и лучше,
и есть заманчивее города!
В твоих глазах так много отражалось,
в них море плещет и цветы растут.
Тебе, конечно, жалким покачалось
простое все, что ты увидел тут.
На берегах луной залитых Нила,
где ты скитался год тому назад,
о, не одна египтянка пленила
лицом и станом твой зеленый взгляд.
В салонах Вены, в улицах Парижа
ты, может быть, везде искал следы
таких, к которым сердце рвалось ближе,
и не были напрасны те труды.
(Я глаз твоих во веки не увижу,
что были холодней морской воды…)
Признайся, что не только колоколен
готических, палаццо и церквей
ты вид любил: что был мечтами болен
от тонких рук и вы гнутых бровей.
цыганок смелых или нежных фей.
Где Гималаи снегом в небо
поднялись круто, ты блуждал,
— не знаю, где ты только не был,
чего не видел и кого не знал.
И золотом без меры и без веса
ты все достал, чего ни захотел,
с базаров Анкары и Бенареса,
и весь твой дом, как сказочный, блестел.
О, ты провел чудеснейшие годы
и лучшие пути исколесил
и любовался досыта природой,
волшебнее которой не просил;
и не прошли без твоего вниманья
десятки женщин, полных обаянья,
красавиц смуглых, рыжих, белокурых,
оставивших в твоем воспоминаньи
мимозы Капри, пальмы Сингапура
и блики звезд, глядевших на свиданья.
Так для чего же к краю скуки,
где никого тебе не надо,
ты протянул случайно руки,
сверкнул аквамарином взгляда
и бросил розу в день разлуки,
отравленную каплей яда?
И не промолвив ласкового слова,
ушел искать пристанища иного,
в сокровищнице памяти, на дне,
не унося и мысли обо мне!
28 июля [1927 г.]
305. «Знаешь, кто мы были за завесой…»
Леле
Знаешь, кто мы были за завесой
многих лет, в иные времена?
Я была варяжская принцесса,
ты была — монгольская княжна.
Мой отец в серебряные латы
был закован с ног до головы;
твой носился на конях крылатых
по просторам голубой травы.
Я любила сосны и утесы,
тени кораблей и моря всплеск,
голубые ленты в светлых косах
и оружья северного блеск.
А тебе — в степи твоей далекой
был милей веселый бег коней,
песнопенья томные востока
и наряды ярче и пышней.
Но в пустыне раскаленной Гоби
и в краю, где вечно стынут льды,
тихой ночью мы смотрели обе
на один и гот же луч звезды.
И, мечтая о своих героях,
мы тогда не знали, я и ты,
что столетья унесут и скроют
эти наши древние мечты
и поставят рядом нас с тобою,
сотворенных из одной земли,
чтобы мы, сведенные судьбою,
так друг дружку полюбить смогли.
3 августа [1927 г.]
306. «Нет, я тебя уже не вспоминаю…»
П.
Нет, я тебя уже не вспоминаю.
Не позову тебя и не приду.
Хоть дикой, темной полночью, я знаю,
Ты иногда стоишь в моем саду.
Где синие ночных деревьев тени.
Где сорная косматая трава.
Ты как-то опустился на колени,
И так без сил висела голова…
Не надо — пусть кустарник у порога
Твоей щеки не тронет острием.
Мы были, но не надо, ради Бога.
Нам больше никогда бывать вдвоем!
В июне, год назад, за океаном —
И год спустя, сегодня, здесь в саду —
Я знаю, это призрак над бурьяном…
Но если даже ты — я не приду.