334. «Когда-нибудь — я брошу этот город…»
Когда-нибудь — я брошу этот город,
уйду куда-то, где меня не ждут,
и постучусь, хоть, может быть, не скоро
мне новые ворота отопрут.
[1929 г.]
335. «Вот также отойдет и мой корабль…»
Вот также отойдет и мой корабль
в моря неведомые, в ночь глухую,
и на скале не будет маяка,
и ни одной звезды не будет в небе
светить, но тихо повернется руль
и гул земной затихнет за кормой.
Все будут также на твоей земле, в твоем саду
цвести настурции и георгины
и сладко пахнуть на заре трава.
И ты ни разу не посмотришь вдаль,
туда, где нет ни точки, ни пятна
на горизонте голубого моря;
и ни один маяк, и ни одна звезда
не бросят светлый луч в туман и пену
и не укажут, где прошел корабль.
[1929 г.]
336. «Как высоки бывают…»
Как высоки бывают
в лесу деревья —
толсты е стволы
и далеко уходят ввысь верхушки,
и веток много, и не видно неба,
и кажется, что нет на свете солнца.
А разве можно жить,
когда поверишь, что пропало небо,
что нет его, ни жарко-голубого,
ни серого, — холодного, большого
в туманный день, — ни звездного ночного?
Разве можно жить,
когда поверишь,
что где-то в мире не мигают звезды
и не горит в огромном небе солнце?
Харбин, 6 октября [1930 г.]
337. Смерть[170]
В голубом гробу
тебя похоронили,
поставили цветы и прочь ушли.
И ты одна осталась.
Плыли звезды, и светлые неслись по небу тени.
И долго
твоя душа качалась
между землей и небом, и потом
ушла отсюда…
7 сентября 1935 г.
338. «Не надо…»[171]
Не надо
так много думать о себе… Смотри, какие
широкие серебряные реки
текут в степи…
Ведь это ничего, что степь пуста,
что ветер дует, дует и что небо
молчит, стеклянное и неживое.
Иди, не думай; ты услышишь
совсем медвяный запах от полыни,
увидишь бабочку в траве и птицу,
летящую под этим самым небом
стеклянным…
7 сентября 1935 г.
339. «А я видала дольней ночью…»
А я видала дольней ночью
— и не забыть последний свет —
звезду, разорванную в клочья,
звезду, которой больше нет.
Шанхай, 22 июня 1936 г.
340. «Как страшно знать, что в старом доме…»
Как страшно знать, что в старом доме,
в котором я жила — давно —
откроет кто-то незнакомый
мне, постучавшейся в окно, —
что скажет: «Вы ошиблись, видно —
их нет уже с таких-то пор»,
и щелкнет грубо и солидно
скрипучий, как тогда, запор.
И вечер, полон черной болью,
придет и встанет на часах,
и вспыхнут звезды в темном поле,
как в мягких чьих-то волосах.
И я уйду. Куда, не знаю.
Замолкнет даже сердца стук:
его так просто убивает
давно ожиданный испуг.
Шанхай, 6 июня 1936 г.
341. Не о себе
Помилуй, Боже! Очень трудно нам.
Мы — старики и старые старухи,
больные, нищие, слепы и глухи,
и нет предела нашим именам.
Нас очень много. Мы толпой идем,
но одинок в огромном мире каждый,
томимый горем, голодом и жаждой,
и так давно забытым словом — «дом».
Помилуй, Боже! Ты один за нас.
Но даже Ты не знаешь. Боже правый,
весь этот страх забора и канавы
в холодный, зимний предвечерний час.
когда последний свет дневной погас…
вернуться
170
With a notation in (he manuscript: "2. Стихотворение А. Раевской.” А. Раевская was a pseudonym of Mary Vezey, under which she published several short stories in Harbin and Shanghai. The second line of the last stanza has a variant in the manuscript: «твоя душа металась.»
вернуться
171
With a notation dated 5 February 1985 in the manuscript: «Написано много лет тому назад…»