Он бесконечно добр. Он все давно простил.
Страдая за меня, я знаю. Он сейчас
своим святым крестом мне душу осенил…
И в ней увидел — вас.
[1950-е гг.]
380. «Ах, этот дождь — зачем в июле льет?..»
Ах, этот дождь — зачем в июле льет?
Стучит (как будто в сердце!) мне в окно.
Каким-то жутким холодом несет,
когда кругом должно быть так светло!
Моей мечте безжалостный ответ…
О, перестаньте. Вы совсем не злой,—
зачем же в полумраке ваш портрет
смеется надо мной?
[1950-е гг.]
381. Память
Вдруг — пахнет ягодами…
и года, как лента
кинематографа, бегут назад, и я
одна в лесу. Кругом большие сосны
вверх розовыми тянутся стволами
и тихо, ровно, глухо шелестят.
Иду или стою — неважно. Мягко
лежит ковром пушистая черника;
мох полузакрывает пни, и вереск
свой розово-сиреневый отсвет
бросает ласково в зеленом мраке.
Свежо и тихо и совсем неслышно
совсем ненужного людского шума,
всей суеты годов, идущих мимо —
о, хорошо, так сладко потеряться
в таком лесу, — еще стоящем где-то!
— где тишина, и мягкий мох, и сосны,
— таком далеком и неповторимом!
8 апреля 1960 г.
382. «Горек хлеб разлуки и утраты…»
Горек хлеб разлуки и утраты,
и мотив прекрасен, что утих;
вот, зияют черные заплаты
на хитоне светлом дней моих.
Но зачем печально на пороге
четки прошлого перебирать?
Видишь, розовеют гор отроги,
трогает заря морскую гладь?
Видишь, чайка, пролетая мимо,
на песок метнула крыльев тень?
— Осторожно и неотвратимо
подошел какой-то новый день.
Для него оставь свои хоромы!
Даже спотыкаясь и скользя,
не пойти дорогой незнакомой
с ним, таким единственным, нельзя.
— Он одарит за такую встречу:
это море! этих гор хребты!
Даже грусти трепетные свечи
не частица разве красоты?
29 декабря 1960 г.
383. Туман
Сегодня город мой покрыт туманом.
Играют в прятки люди и дома,
И в парке по деревьям и полянам
голубоватая струится тьма.
Какой-то отблеск серебристый реет
над очертаньем крыши и стены
И лица встречных делает добрее,
И улицы — похожими на сны,
ведущие в неявленные дали,
в ненайденный, давно искомый сад,
который мы когда-то загадали
так много городов тому назад.
И в сутолоке синей предвечерья
вдруг чудится, что близко, за углом,
торжественно откроется преддверье,
обещанное каждому в былом;
и можно так легко простить обиды;
и грязь, и камень, и цемент, и дым
скрываются дорогой Атлантиды
под этим сном туманно-голубым.
12 января 1961 г.
384. Стихи
Вода в ручье струится. А на дне
ничем не тронуты и мглой одеты,
от шума дня скрываясь в тишине,
упрятаны каменья-самоцветы.
Так дни мои струятся. И тихи,
песком и илом мелочей прикрыты,
как галька, в глубине лежат стихи,
еще не писаны и не изжиты.
Но если быстро вынуть камень тот
из-под воды, что так блестя бежала,
он потускнеет и почти умрет,
и красок всех его — как не бывало.
19 января 1961 г.
385. Nocturne[184] («Спустилась ночь легко и глухо…»)
Спустилась ночь легко и глухо.
Надраил месяц острие.
Сосна, косматая старуха,
глядится в прошлое свое.
Как черные, немые змеи
ползут равниной струи рек,
и в небо глаз поднять не смеет
земле подвластный человек.
вернуться
184
Variant in the first stanza in the manuscript: «Спустилась мочь легко и глухо,/Луны сверкнуло острие, / сосна, как черная старуха, / глядится в прошлое свое». The manuscript also has two lines which were left out: «Шли облака толпой веселой, / глотали солнце на пути».