Так. Нет конца, как нет начала,
и месяц света не прольет,
когда к последнему причалу
докатится разбитый бот.
25 января 1961 г.
386. Отцу
Над улицей серой нависла туча.
На японскую ширму похожий,
шелк дождя закрывал дома вдалеке
и прохожих.
Пожилой мужчина в дождевике
и в шляпе, чуть нахлобученной,
ждал трамвая у остановки…
Так странно
похожий, —
совсем как тот, давнишний, близкий:
руки в карманах,
немного неловкий;
из-под шляпы, надвинутой низко,
седые виски видны.
Профиль мелькнул
сквозь серые нити
осеннего дня: как будто годы —
целая четверть века —
не сумели его изменить!
В память кольнуло —
и канул в воду.
Так просто.
Стоял человек невысокого роста,
и дождь, точно ширма, закрыл человека
и дома с другой стороны.
30 января 1961 г.
387. Шань шуй[185]
За серым рукавом залива,
где ветер — вечный дирижер,
где он бурунов лейт-мотивы
несет к отрогам дальних гор,
где звезд туманно-белых трассы
родятся за плечом скалы,—
встают лиловых гор террасы
из сумеречной и холодной мглы.
В тени глубокой, черной щели,
в дичи разлоговин глухих,
приморский шторм ломает ели,
ползучие съедает мхи;
и там, в затерянных каньонах,
под сенью скромных очагов
живут, кто любит эти склоны,
аккорды волн и ветра рев.
Вот этих диких гор подножья
и хмурый этот океан
всего на свете им дороже
и им других не нужно стран.
И в день, когда для них настанет
назначенный им час
уйти за дальнюю из граней
сиреневых террас —
они поднимутся по круче,
туда, где льется свет,
и скажут — там, наверно, лучше…
но гор и моря нет.
10 февраля 1961 г.
388. С натуры[186]
For Max Angell, a patient at UC Hospital
У окна зацветала белая слива.
В учебной больнице, за стеной,
пищали крысы, собака выла тоскливо,
и где-то в недрах кричал попугай — больной.
Лабораторию, где микротомы,
крутясь, гудели, и густо висел формалин,
наполнил дух голубой весенней истомы
с окрестных садов и зеленых дальних равнин.
В конце раскинувшейся больницы,
в сером переднике, в маске по самый лоб,
хирург вырезал людского тела частицы,
отправлял к патологу, под микроскоп.
А тот, в котором теплилась сила
после наркоза и ножа,
в окно от края своей могилы
на белую сливу смотрел, дрожа.
20 апреля 1961 г.
389. «Я слышу мелодию песни так ясно…»
Я слышу мелодию песни так ясно,
каденцию нот, голубые бемоли,
но только слова вспоминаю напрасно,
и думать о них не умею без боли.
Закат розовеет, бледнеет и тает:
как занавес, ночи спустились порфиры,
и память одни за другими листает
страницы раскрытого в сердце клавира…
Но слов не найти… Одинок неизменно,
несется мотив в темноту сиротливо,
и кажется, где-то в орбитах вселенной
замолкнут, остынув, слова без мотива.
23 августа 1961 г.
390. Nocturne («Встревоженная тишиной…»)
Встревоженная тишиной
глухой, глубокой, долгой ночи,
я часто слышу sotto voce
мотив, поющий мне одной.
Я знаю: он меня зовет,
и ухожу за ним, без спора,
за изумрудные озера,
в страну нетронутых высот,
куда еще никто не взлез
и где еще не дрогнет эхо
людского говора и смеха
сквозь девственный молчащий лес.
вернуться
186
With a notation dated 19 May 1994 in the manuscript: «Его последняя весна. For Max Angell, a patient at UC Hospital.» The UC Hospital was a Medical Center at the University of California where Mary Vezey worked for some time.