Как будто вдруг волшебники и маги
внушив ему такую из затей,
пустили золотые колымаги
процессией для нищих и детей.
Блестели ярко на охране формы,
сверкали аксельбанты и мечи,
толпа кричала выше всякой нормы,
бравурный марш играли трубачи.
Парад прошел. Народ валил оравой.
И все исчезло за углом. И нет.
А дети у решетки за канавой
стояли долго и смотрели вслед.
И позже, в темном и сыром подвале,
под шорох крыс, закутавшись в тряпье,
еще так долго все переживали
чудесное видение свое.
22 марта 1974 г.
439. В парижском кафе (Баллада о двух друзьях)
Давид Рубинчик
и Яша Иоффе
берут графинчик
и черный кофе,
и вспоминают, как было дома,
над кружкой кофе и жю-де-помма.
В далекой юности, до Парижа,
один был черный, другой был рыжий,
любили маму, блины и кашу,
и жизнь казалась куда уж краше!
Один жил в Пинске,
другой жил в Минске,
встречались оба
однажды в Двинске.
Но оказалось
все в жизни ломко:
и вот осталась
пустой котомка…
Они попались и отсидели
по десять лет и по две недели
и одном из жутких местечек в мире,
и залитых кровью снегах Сибири.
И много позже, уже в Париже,
сойтись случилось гораздо ближе.
Один весь лысый, другой весь белый:
бывает в жизни такое дело!
Давид Рубинчик
берет графинчик,
а Яша Иоффе
пьет черный кофе.
И вспоминая, как было дома,
над кружкой кофе и жю-де-помма,
склоняет каждый свою ермолку,
и слезы капают втихомолку.
22/23 марта 1974 г.
440. Старуха[207]
Старая старуха
с палкой шла
по дороге пыльной
вдоль села.
Старая старуха
утомилась,
отдохнуть на лавочку
садилась.
Старую старуху
тут спросили:
«Далеко ли, бабушка,
ходили?»
Старая старуха
отвечала:
«Далеко…
до самого начала!
У меня дороги
больше нет
я до дому
потеряла след…»
4 февраля 1975 г.
441. Ноктюрн («Гроздья рябины краснели над серым забором…»)
Гроздья рябины краснели над серым забором,
каркало хрипло в осеннем саду воронье,
нищие прятались с улицы в темные норы,
кутаясь тщетно в подбитое ветром тряпье.
Город вечерний устал от работы и замер.
Выла собака у чьих-то закрытых ворот,
путались в сумерках капли дождя со слезами
сирых, голодных, больных, стариков и сирот.
Только в часовне еще догорали лампады,
кто-то молился у полузакрытых дверей.
В мире так мало бывает тепла и отрады —
Боже, спаси и помилуй людей и зверей!
16 мая 1976 г.
442. Память о Пекине[208]
Открывали маленькие лавочки
под старинной городской стеной.
Продавали нитки и булавочки,
торговали чаем и ханой.
На закате, побренчав гитарами,
рано спать ложились старики;
молодежь прогуливалась парами,
и в садах пестрели цветники.
Так трудились, обрастали внуками,
наживали денежки порой,
отдыхали в праздник под бамбуками
возле желтой речки за горой.
А потом зарделось в небе зарево,
донеслась до города беда —
отобрали новые хозяева
нажить многолетнего труда.
Вот и все. Позакрывались лавочки
под разбитой городской стеной,
где цветы цвели — повяли травочки.
и гитар не слышно… ни одной.
10 октября 1976 г.
443. «Бродили у башни древней…»
Бродили у башни древней
под мартовским, злым дождем,
сидели в старой харчевне
за кружкой пива, вдвоем
вернуться
208
Variant in the last line of the fourth stanza in the manuscript: «все плоды тяжелого труда». Хана: «Chinese vodka» in local Sino-Russian jargon.