Старичок веревку тянет,
раз потянет да вздохнет,
он не первый раз устанет,
он не первый раз зовет
чернецов поторопиться
к ранней службе поутру,
о несчастьях помолиться,
что гуляют по миру.
День за днем, тихонько всходит
но ступенькам винтовым,
дряхлым взором долго водит
но курганам снеговым,
сядет тяжко на колоду
и, напрягши сил, что есть,
к христианскому народу
зазвонит Господню весть.
1922
17. «Я уйду, где холоден песок…»[51]
Я уйду, где холоден песок,
где лишь ночь назад была с тобою.
Там, где говор праздничный далек,
можно тихо встать лицом к прибою.
Вот такой же черный океан
и такой же месяц остророгий
нас с тобою из далеких стран
привели изменчивой дорогой.
Ты была частицей моего,
только что-то ярче и светлее.
Ты ушла, — не знаю, для чего.
И туман поднялся, холодея.
Пусть туман! Ведь лунный блеск не мне,
лунный блеск — сияньям черным взгляда.
Я не знаю, что шепнуть волне,
я сегодня ничему не рада.
1926
18. «Стою в пыли и слышу снизу…»
Стою в пыли и слышу снизу
твои молитвы и мечты.
Твою серебряную ризу
мои украсили цветы.
Твое лицо теперь — икона,
твоя в сиянье голова,
и медного не нужно звона,
когда звенят твои слова.
Ты далеко, но я спокойна,
пусть никогда не взглянешь ты —
мое кадило недостойно
твоей слепящей высоты.
1927
19. Water Lillies. Sara Teasdale («Возможно, ты забыл, как лилии стояли…»)[52]
Возможно, ты забыл, как лилии стояли
по темному пруду, в вечерних гор тени,
как сонным и сырым они благоухали:
тогда вернись туда, не бойся, и взгляни.
Но если помнишь ты — то лучше отойди
в равнины, что лежат далеко от озер
— там лилий водяных случайно не найти,
— и на сердце тебе не ляжет тень от гор.
1926
20. «Меня к неласковой судьбе…»[53]
Меня к неласковой судьбе
зовут изменчивые дали, —
зачем же я приду к тебе,
тебя тревожить и печалить?
Ведь если б письма те дошли,
что я тебе не посылала,
до солнечной твоей земли.
— тебе бы сразу грустно стало,
и океан бы даже стал
тебе враждебным и немилым,
за то, что он меня украл
к таким чужим и странным силам.
1928
21. «Мне сказали, что я побледнела…»[54]
Мне сказали, что я побледнела,
и спросили, куда я иду?
Подожди: я дойду до предела,
и тогда я к тебе приду.
Все забуду: горе и промах,
от обиды прочь улечу,
и в твоих золотых хоромах
навестить тебя захочу.
И когда над высью туманной
ты услышишь шелест крыла, —
может быть, с тоской несказанной.
ты поймешь, что я умерла.
1928
22. «Есть встречные немые корабли…»[55]
Есть встречные немые корабли,
которые проходят ночью мимо,
в чужих морях, далеко от земли.
И встречи те — неповторимы.
Такой корабль, как призрак или сон,
свой беглый свет за черной гранью прячет,
и не узнать, кем этот свет зажжен,
и где ему пристать судьба назначит.
Летящей птицей дрогнут и уйдут
его огни, и станут тенью снасти,
и от людей, что призрак гот ведут,
не ждите ни привета, ни участья,
вернуться
Галя Иванова: Galina Ivanova, married name Gorokhova, a friend from the Girls' School of Harbin Commercial Schools and later at Pomona College, Claremont. Poems 86, 131, 296, 297, 302, and 453 are also dedicated to her.
вернуться
Translation of "Water Lilies" from Sara Teasdale, Flunk’ and Shallow (1920)
вернуться
Gladys Willman: a friend from Pomona College, Claremont.
вернуться
Леля Мосолова: Elena Anatol'evna Mosolova, married name Helene Adant (1903–1985), a friend from the Girls’ School of Harbin Commercial Schools. In 1923 Mosolova left Harbin and settled in Paris, where she became a painter and photographer. Poems 47, 107, 116, 147, 218, and 305 are also dedicated to her.
вернуться
In the text of this poem sent by Mary Vezey to Valerii Pereleshin the last line reads "уже ничто не приведет обратно."