Выбрать главу

Обида непонимания (так ему казалось) не заслоняла для Чехова объективной закономерности. «.Как ни думайте, луч­шей полиции не изобретете для литературы, как критика и собственная совесть авторов. Ведь с сотворения мира изобрета­ют, но лучшего ничего не изобрели.» (М.В.Киселевой, 14 января 1887 г.; П 2, 12).

Степь в его повести тоскливо и безнадежно призывает пев­ца, иначе ее богатство и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные.

Певец жаждет понимания и отклика: только это позволяет ему преодолевать одиночество за письменным столом и отве­чать на постоянный вопрос «зачем?».

Критик-астроном смотрит на звезды и спасает от забвения жизни и произведения искусства.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О МЕТОДЕ

Чехов, впрочем, говорил о задачах критики не только мета­форически. Рядом, в соседних письмах у него возникают раз­мышления о методе, достаточно четкие формулировки задач и принципов искомой критики.

В подробной «рецензии» на рецензию Мережковского он противопоставляет ссылкам молодого критика на науку и за­коны природы и апелляциям Боборыкина к физиологии твор­чества свою программу настоящего исследования. «Для тех, кого томит научный метод, кому Бог дал редкий талант науч­но мыслить, по моему мнению, есть единственный выход — философия творчества. Можно собрать в кучу все лучшее, со­зданное художниками во все века, и, пользуясь научным мето­дом, уловить то общее, что делает их похожими друг на друга и что обусловливает их ценность. Это общее и будет законом. У произведений, которые зовутся бессмертными, общего очень много; если из каждого из них выкинуть это общее, то про­изведение утеряет свою цену и прелесть. Значит, это общее необходимо и составляет conditio sine qua non (непременное ус­ловие. — И. С.) всякого произведения, претендующего на бес­смертие» (А. С. Суворину, 3 ноября 1888 г.; П 3, 54).

Упомянутое письмо П. Н. Островского по поводу «Степи» рассматривается как порождающая модель настоящей крити­ческой статьи. «1) оно, если смотреть на него как на критичес­кую статейку, написано с чувством, с толком. С расстановкой, как хороший дельный рапорт; в нем я не нашел ни одного жалкого слова, чем оно резко отличается от обычных крити­ческих фельетонов, всегда поросших предисловиями и жалки­ми словами, как заброшенный пруд водорослями; 2) оно до крайности понятно; сразу видно, чего хочет человек; 3) оно свободно от мудрствований об атавизме, паки бытии и проч., просто и холодно трактует об элементарных вещах. Как хоро­ший учебник, старается быть точным и т. д., и т. д. — всего не сочтешь.» (А. Н. Плещееву, 6 марта 1888 г.; П 2, 210).

Движение шло и в обратном направлении. В некоторых ста­тьях (правда, тех, которые Чехов прочитать уже не смог) кри­тики сопровождали свои суждения развернутыми методологи­ческими фрагментами, попытками построения критической типологии.

Неведомский выделяет два основных типа критики: публи­цистическую, использующую литературу как материал для суждений о жизни (Добролюбов, Писарев, среди чеховских критиков — Львов-Рогачевский) и субъективно-философскую, при которой «критик исходит из определенного философского миросозерцания и классифицирует идеи и тенденции автора, наиболее, с его точки зрения, существенные» (Булгаков, Шес­тов). Свой метод критики Неведомский обозначает как синте­тический. Его исходная точка — интуитивное выявление ав­торского «голоса», «интонации», «жеста» на основе которых строится рационально обоснованная психологическая характе­ристика. Образцы такого метода Неведомский находит у Бе­линского, элементы — у Михайловского.

Более сложной классификацией сопровождает свой опыт научно-психологической критики Н. Шапир. Он видит четыре существовавших «до сих пор» типа критики, разделяя их на две группы. Эмоциональная и мистико-эстетическая крити­ки исходят из чистой субъективности, загипнотизированности объектом, только во втором случае субъективизм в большей степени замаскирован намеками на эстетическую онтологию. «На почве талантливости критика эта лирическая критика по­чти становится параллельным художественным творчеством».

Метафизическо-философская и тенденциозно-публицисти­ческая критики представляют интеллектуальный, рациональ­ный тип, то есть другую односторонность, застрахованную от «чар красоты» чарами «философского, объемлющего синтеза» или «самодовлеющего голоса общественной морали».