«Где Джелал? — вдруг вспомнил Сережа, не терявший еще нелепой надежды на освобождение. — Может быть, он поможет», — но здравый смысл опроверг надежду. Юноша поднял глаза и увидел приближающийся к нему красный халат с веревкой в руке. Козодоевский истерически заплакал; басмачи удивленно переглянулись и весело залопотали. Не успел Сережа оглянуться, как был туго перетянут тонкой веревкой поперек живота. На оставшийся конец навязали Броунинга, Козодоевского и Уикли и потащили вперед за заворот скалы. Броунинг поглядел налево и содрогнулся. Внизу торчали острые пики скал и гремел горный поток. Впереди лежала небольшая квадратная площадка, где пленников выстроили гуськом; дальше пришлось идти, тесно прижимаясь к скале, горячей от солнца. За площадкой и эта дорожка прекратилась. Камни то и дело срывались из-под ног. Пленниками овладел новый страх. Несмотря на догадку, что веревка понадобилась скорей для сохранения жизни, чем для убийства, они не надеялись попасть даже туда, куда их волокли басмачи. Переходить горы, застревать на перевалах, осторожно переступать по узким тропинкам — все это было уже знакомо Сергею и Борису, но теперешнее испытание превосходило весь опыт. Со стороны казалось, что пробраться по этому карнизу немыслимо, однако дрожащие ноги находили в осыпающейся почве невидимую для глаза опору. Басмачи перестали напевать.
Хождение по таким неусовершенствованным дорогам требует присутствия духа и крепких нервов. Узкая горная тропинка иногда совсем пропадает, и, только подойдя поближе, увидишь хрупкий наклонный карниз, усеянный мелким щебнем. Внизу зияет глубокая пропасть, дымящаяся от водяных брызг. Вечером, когда остывает воздух, по каменистым уступам сползают сырые облака, и узенькая тропинка становится скользкой и непроходимой.
Все шли молча. Иногда из-под оступившейся ноги вылетал камень; у неосторожного путника вырывался острый крик, подтягивавший остальных. Уикли совершенно изнемог от усталости. Связанные руки мешали ему опираться о выемки в скале; желая передохнуть хоть минуту, он прислонился к одной из этих скал, но веревка тянула его вперед.
— Главное — спокойствие, — говорил Сергей Козодоевскому, — подтянись, Борис, ты бледен, как мертвец! Я думаю, что мы, в конце концов, останемся живы.
Козодоевский был почти так же измучен, как Джонни. Грязные капли пота струились по его щекам, смешиваясь с пылью. Сергей вытер его лицо своим плечом. У всех ныли туго скрученные руки.
— Если бы нас хотели убить, — твердил Сергей, — они могли бы это сделать внизу. Мы выберемся, будь я проклят!
— Я думаю то же самое, — невозмутимо проговорил Броунинг. — Однако, мне жаль, что наша экспедиция расстроилась. Как вы себя чувствуете, Джонни?
Уикли слабо мотнул головой. Силы оставили его.
— Крепче, Джонни! Мы уже приближаемся к цели этих мерзавцев.
«Мерзавцы» время от времени благодушно подбадривали своих пленников. На безопасном месте один из них, смачно сплевывавший жирную слюну, окрашенную зеленым насвоем[18], неожиданно развязал Уикли и Бориса, предварительно обыскав их.
Дальше начался невообразимый путь. Каменистая тропинка исчезла, и даже Сережа попятился от неустойчивого вида новой дороги.
«Это, наверное, знаменитые овринги», — подумал он.
Действительно, это начинались овринги — головокружительные хворостяные мостки, на кольях, вбитых в скалы. Под тяжестью идущих хворост прогибался, и неосторожная нога проваливалась сквозь редкий настил, усыпанный землей и мелкими камнями. К счастью, овринги тянулись не больше сорока-пятидесяти шагов, то сменяясь узенькой дорожкой, то снова возникая над шумными пропастями. Дважды всем приходилось останавливаться и поднимать упавшего Уикли. Басмачи неодобрительно ворчали. Наконец, на одном из поворотов Уикли опустил голову и, отпрянув от стены, беспомощно повис над пропастью. Козодоевский еле успел ухватиться за торчащие из горного склона корни. Предводительствующий халат что-то дико прокричал, и басмачи принялись осторожно подтягивать на веревке виновника заминки. Когда его подняли, он бессильно опустился на зловеще скрипнувший настил. Колья, не приспособленные к такой длительной нагрузке, начали явно потрескивать. Броунинг прислушался к быстрому и недоброму говору басмачей.