Правда, большой парад войск, которым он хотел как бы формально вступить во владение французской столицей, был отменён — частью, чтобы пощадить чувства французов, частью потому, что Геринг был не в состоянии гарантировать безопасность от английских воздушных налётов. Но главное было в том, что Гитлер, как и прежде, не знал, как будут реагировать англичане, и внимательно следил за каждым их шагом. В германо-французское соглашение о прекращении огня он включил статью, содержавшую в скрытом виде обращение к Лондону[408], а когда в начале июля на встрече в Берлине Чиано вновь изложил итальянские требования, Гитлер отклонил их, сославшись на то, что нужно избегать всего, что побуждало бы к сопротивлению по ту сторону Ла-Манша; и в то время как министерство иностранных дел уже разрабатывало детальные предложения по мирному договору, сам он готовился к своему выступлению в рейхстаге, в котором собирался выдвинуть «щедрые предложения». Но одновременно он говорил и о своей решимости, в случае отказа, «обрушить на англичан бурю огня и металла»[409].
Однако ожидавшегося знака снова не последовало. 10 мая, когда вермахт начал своё наступление на Западе, премьер-министра Великобритании Чемберлена сменил на этом посту его давний непримиримый оппонент Черчилль. И хотя, как заявил новый глава правительства в своём первом же выступлении, он не может «предложить стране ничего кроме крови, забот, слёз и пота»[410], всё же оказалось, что втянутая в сложные соглашательские отношения с Гитлером и глубоко охваченная пораженческими настроениями Европа вновь обрела в лице этого человека свои нормы, свой язык и свою волю к самоутверждению. Поверх всех политических интересов он придавал противоборству великий моральный стимул и простой, понятный всякому смысл. Если правильно утверждение, что Гитлер-политик превосходил в тридцатые годы всех своих противников, то столь же верно и то, что нужно видеть масштаб этих противников, чтобы судить о масштабе того, кто их превзошёл. В лице Черчилля Гитлер встретил не просто противника. Охваченной паникой Европе германский диктатор представлялся олицетворением самой непреодолимой судьбы, Черчилль же вновь свёл его до масштаба силы, которую можно обуздать.
Ещё 18 июня, через день после того как французское правительство приняло своё, по выражению Черчилля, «меланхолическое решение» о капитуляции, английский премьер выступил в Палате общин и подтвердил свою твёрдую решимость продолжать борьбу несмотря ни на что: «Если Британская империя и её Содружество будут существовать и спустя тысячу лет, то люди скажут: «Это был их звёздный час»». И он лихорадочно занимается войной и организацией защиты Британских островов от грозящего вторжения. 3 июля, когда Гитлер ещё ждёт знака о смягчении позиции, Черчилль, в качестве доказательства своей непримиримости, отдаёт своему флоту приказ открыть огонь по вчерашнему союзнику — военно-морскому флоту Франции, находившемуся в гавани Орана. Удивлённый и разочарованный, Гитлер переносит своё объявленное на 8 июля выступление в рейхстаге на неопределённое время. Охваченный победной эйфорией, он твёрдо полагал, что англичане прекратят бесперспективную борьбу, тем более что он, как и раньше, отнюдь не собирался покушаться на их мировую империю. Но Черчилль своим демонстративным жестом вновь даёт понять, что никаких попыток сторговаться не будет:
«Здесь, в этой мощной твердыне, хранящей свидетельства человеческого прогресса, — заявил он 14 июня по лондонскому радио, — здесь, опоясанные морями и океанами, где господствует наш флот, …здесь ожидаем мы без страха грозящее нападение. Может быть, оно состоится сегодня. Может быть, оно не состоится никогда… Но будут ли наши муки жестокими или долгими, либо и теми, и другими, мы не пойдём на мировую, не допустим парламентёров; может быть, мы проявим милость — но просить о милости мы не будем»[411].
В ответ на это Гитлер созвал заседание рейхстага на 19 часов 19 июля в помещении Оперы Кролля. В своей многочасовой речи он так возражает Черчиллю и британскому правительству:
Меня почти охватывает боль из-за того, что судьба избрала меня, чтобы толкнуть то, что уже подготовлено на слом этими людьми; ведь я не собирался вести войну, а хотел построить своё социальное государство высочайшей культуры. Каждый год войны отвлекает меня от этой работы. И причинами этого отвлечения служат смехотворные нули, которых в лучшем случае можно назвать политическим фабричным товаром природы. Мистер Черчилль только что вновь заявил, что хочет войны. Пусть он… на этот раз, может быть, в порядке исключения поверит мне, если я напророчествую следующее: результатом будет, что распадётся великая мировая империя. Та империя, уничтожить которую, даже причинять ущерб которой никогда не входило в моё намерение. Но я отлично понимаю, что эта продолжающаяся борьба завершится только полным разгромом одного из двух её участников. Мистер Черчилль, вероятно, думает, что это будет Германия. Я же знаю, что это будет Англия»[412].
408
Речь идёт о статье 8 соглашения, где говорилось:
409
412