Её осуществлению служила в военном плане «Осада» Британских островов немецкими подводными лодками, а также — и в первую очередь — воздушная война против Англии. Парадоксы этой концепции проявлялись в том на удивление половинчатом вовлечении сил, на основе которого Гитлер вёл это противоборство: несмотря на все усилия военных инстанций он так и не решился перейти к концепции «тотальной» войны в воздухе или на море[416]. «Битву за Британию» — ставшее легендарным воздушное сражение над Англией, начавшееся 13 августа 1940 года («День Орла») первыми массированными налётами на расположенные в Южной Англии аэродромы и радарные станции, — 16 сентября пришлось прервать после тяжёлых потерь вследствие плохих погодных условий, причём люфтваффе так и не добились ни одной из поставленных целей: не последовало ни ощутимого снижения британского промышленного потенциала, ни психологического подавления населения, ни даже завоевания господства в воздухе. И хотя адмирал Рёдер за несколько дней до того отрапортовал, что военно-морской флот готов к операции по десантированию, Гитлер отложил её «на потом». Директива ОКВ от 12 октября предписывала, «чтобы приготовления к высадке в Англии с настоящего времени и до весны сохранялись лишь как средство политического и военного давления на Англию»[417] Операция «Морской лев» была похоронена.
Военные действия сопровождались попыткой принудить Англию к уступчивости политическим путём — созданием охватывающего всю Европу «континентального блока». Предпосылки для достижения этой цели были достаточно благоприятными. Часть Европы была уже фашистской, другую часть связывали с рейхом симпатии либо договоры, а ещё какая-то часть была оккупирована либо побеждена, и эти поражения вынесли наверх имитаторский фашизм, едва ли имевший до того достойное упоминания количество приверженцев, но, тем не менее, обладавший теперь властью и возможностями для кристаллизации её воздействий. Военные триумфы не только сделали Гитлера внушавшим страх диктатором всего континента, но и умножили магическую ауру, исходившую от него и его режима. Казалось, что он олицетворял мощь, момент истории и будущее, тогда как поражение Франции — в первую очередь — воспринималось как доказательство бессилия и конца демократической системы: эта страна «была нравственно загублена политикой» — так сформулировал в часы краха своей страны подавляющее недовольство демократией Петен[418]. На Венском арбитраже 30 августа, попытавшемся решить вновь обострившиеся пограничные распри в Юго-Восточной Европе, Гитлер выступал в роли Верховного арбитра, чьего совета ждали народы и в чьих руках находилась судьба этой части света.
Великая континентальная коалиция должна была охватить всю Европу и включить в себя Советский Союз, Испанию, Португалию, а также то, что осталось от Франции и управлялось из Виши. Параллельно вынашивались планы нападения на периферию Британской империи и развязывания противоборства на Средиземноморье, что должно было завершиться захватом двух его ворот — Гибралтара и Суэцкого канала и тем самым подрывом имперской позиции Англии в Северной Африке и Передней Азии. Другие, разрабатывавшиеся одновременно с теми планы, нацеливались на захват принадлежавших Португалии островов Зелёного Мыса, Канарских и Азорских островов, Мадейры, контакты с правительством в Дублине имели своей целью союз с Ирландией, чтобы заполучить дополнительные базы для налётов германской авиации на Англию.
В то лето 1940 года помимо военных возможностей перед Гитлером в очередной раз открывалась огромная политическая перспектива, и никогда ещё идея создания фашистской Европы не была столь близкой, а немецкая гегемония — столь ощутимой. Какое-то время уже могло казаться, что он осознает предоставляющийся ему шанс. Во всяком случае, осенью того года Гитлер, словно заклиная прошлые победы своей политики, вновь развивает большую внешнеполитическую активность. Он несколько раз встречается с испанским министром иностранных дел, а во второй половине октября едет на встречу с Франко в Андай и прямо оттуда — на встречу с Петеном и его заместителем Лавалем в Монтуар. Но, кроме заключения 27 сентября Тройственного пакта с Японией и Италией, все его дипломатические усилия остаются безуспешными, в частности, неудачной оказывается предпринятая во время визита Молотова в Берлин попытка вовлечь в Тройственный пакт Советский Союз и, переключив внимание СССР на британские владения на побережье Индийского океана, сделать его партнёром по новому переделу мира. Конечно, этот провал объясняется наступившим у Гитлера периодом пренебрежения политическими действиями, которое умножается ощущением новых триумфов. Его искусство переговоров, как свидетельствует большинство сохранившихся протоколов, уступает теперь место властному мессианскому самомнению, прежнее осторожное прощупывание сменяется неуклюжей неискренностью, и вместо тонко сплетённых аргументов прежних лет с подсовываемыми в них полуправдами его новые партнёры по переговорам все больше и больше встречаются с откровенным эгоизмом человека, знающего один лишь аргумент — свою превосходящую силу. Но здесь, как и в случае с параллельно разрабатываемыми военными планами — операциями «Феликс» (Гибралтар), «Аттила» (превентивная оккупация вишистской Франции) и другими, — постоянно создаётся такое впечатление, будто занимается он этими акциями как-то на удивление несобранно и незаинтересованно. Иной раз просто казалось, что его вообще тянет свести до минимума военную активность против Великобритании и довольствоваться химерическим эффектом идеи великого континентального блока. Ибо таким образом можно было, вероятно, легче всего предотвратить то, что куда больше беспокоило его ввиду конечной цели, к которой он стремился, — экспансии на Восток, а именно, угрожающе возраставшую опасность вступления в войну США, что сделало бы напрасным все его труды, жертвы и замыслы[419].
417
418
Эти слова были сказаны им сэру Эдварду Спирсу 6 июня 1940 г., цит. по: Ursachen und Folgen, Bd. XV, S. 261. В точно таком же духе попытался представить это событие в своей речи перед палатой депутатов Франции 28 ноября 1940 г. Альфред Розенберг:
419
Это всегда имевшее место опасение особенно усилилось после резкой, однозначно воспринятой как решительный вызов речи Рузвельта 19 июля 1940 г.; см. в связи заметки немецкого посла в Вашингтоне Дикхофа (После еврейских погромов в ноябре 1938 г в Германии и вплоть до декабря 1941 г отношения между США и «третьим рейхом» поддерживались на уровне временных поверенных в делах. Документ на который ссылается автор, был составлен Хансом Дикхофом, продолжавшим работать в центральном аппарате МИД в Берлине —