Наш единственный шанс победить Россию состоял в том, чтобы упредить ее… Мы не имели права дать Красной Армии использовать преимущества на местности, предоставить ей в распоряжение наши автострады для продвижения ее моторизованных соединений, нашу сеть железных дорог для транспортировки людей и материалов. Мы могли разгромить ее только в ее собственной стране, взяв инициативу действий в свои руки, в ее болотах и трясинах, но никак не на земле такого цивилизованного государства, как наше. Это дало бы ей трамплин для нападения на Европу.
Почему в 1941 году? Потому что никак нельзя было тянуть, тем более, что наши враги на Западе неуклонно наращивали свою боевую мощь. Кроме того, ведь и сам Сталин отнюдь не бездействовал. Следовательно, на обоих фронтах время работало против нас. Поэтому вопрос должен звучать не так: «Почему же уже 22 июня 1941 года?», а так: «Почему же не раньше?»… В течение последних недель мне не давала покоя мысль, что Сталин может меня опередить» [426].
Тем же, что сводило воедино соображения Гитлера летом и осенью 1940 года, была его тайная надежда изменить ход войны, затормозившийся и сбившийся не в то русло, с помощью внезапного, неожиданного маневра-выпада, что так часто удавалось ему в пору неудач в его жизни, и осуществить одновременно таким путем Великую завоевательную идею. В своей буйной фантазии он уже видел кампанию против России нечаянным и устранявшим, как по мановению волшебной палочки, все трудности переломом и предпосылкой для прорыва к мировому господству. Выступая 9 января 1941 года перед высшими чинами ОКВ и ОКХ, он скажет, что Германия «будет неуязвимой. Огромные пространства России таят в себе неисчислимые богатства. Германии следовало бы установить над этим пространствами свою политическую и экономическую власть, но не присоединять их к себе. Тем самым она получила бы все возможности, чтобы в будущем вести борьбу и с континентами, и тогда уже никто не был бы в силах ее победить» [427]. Быстрый крах Советского Союза, – представлял он себе, – подаст знак Японии для давно запланированной, но оттягивавшейся главным образом из-за советской угрозы в тылу «экспансии в южном направлении», которая, в свою очередь, привяжет США к тихоокеанскому региону и, следовательно, отвлечет их от Европы, так что Великобритании не останется ничего другого, как пойти на уступки. Путем широкомасштабного, тройного охвата – через Северную Африку, Переднюю Азию и Кавказ – он рассчитывает после завоевания России прорваться в Афганистан, чтобы оттуда поразить, наконец, самую сердцевину неуступчивой Британской импррии – Индию. До господства над миром, как ему казалось, было рукой подать.
Слабые стороны этой концепции были необозримы. До того Гитлер всегда выдвигал в качестве предпосылки для наступления на Советский Союз безопасность на Западе и видел в избежании конфликта на два фронта прямо-таки своего рода основной закон немецкой внешней политики [428]; теперь же он пытается добиться этой безопасности путем нанесения превентивного удара, то есть пускается в авантюру войны на два фронта, дабы упредить войну на два фронта. И в той же мере, как переоцениваются им собственные силы, недооценивает он и силы противника. «Через три недели мы будем в Петербурге», – заявляет он в начале декабря и уверяет болгарского посланника Драганова, что советская армия – это «всего-навсего пустяк» [429]: но что проступает здесь особенно рельефно, так это снова его неспособность додумать мысль до конца в ее тесной связи с действительностью: всегда, как только были намечены первые шаги, он через какое-то время уже отрывался от реальной почвы и доводил свои соображения до конца не рационально, а как видения. Показательно в этом плане, насколько спустя рукава относится он к размышлению над тем, что же должно последовать после ожидаемой победы на Востоке. Это была та же ошибка, которую он допустил при нападении на Польшу, а затем во время французской кампании. Если бы даже ему удалось в ходе новой молниеносной кампании прорваться до наступления зимы к Москве или того дальше к Уралу, то ведь это, как он должен был бы сказать себе, еще не означало окончания войны, ибо за Москвой, за Уралом лежали огромные пространства, которые могли служить местом сбора и организации оставшихся сил. В любом случае, к той более или менее открытой границе, на которой он собирался остановиться, были бы прикованы столь крупные немецкие силы, что это неминуемо придало бы перспективу Англии и США и укрепило бы их волю на продолжение войны. Но Гитлер никогда не задумывался над такими конкретными возможностями – он упивался и довольствовался неясными формулами типа «крах» или «разгром». Когда фельдмаршал фон Бок, которого прочили на пост командующего группы армий «Центр», в начале февраля сказал, что хотя он и считает военную победу над Красной Армией возможной, но не представляет, «как можно принудить Советы к миру», Гитлер неопределенно ответил, что «после захвата Украины, Москвы и Ленинграда… Советам наверняка придется пойти на мировую» [430]. Эти слова выдают всю незавершенность его мыслей.
426
Le Testament politique de Hitler, p. 93 ff. (обратный перевод с французского). В качестве еще одного аргумента Гитлер привел, наконец, и зависимость Германии от экономических поставок из России, что Сталин мог в любой момент использовать для шантажа, главным образом в связи со своими планами насчет Финляндии, Румынии Болгарии и Турции. Далее он сказал: "Третьему рейху как представителю и защитнику Европы не пристало приносить эти дружественные государства на алтарь коммунизма. Это обесчестило бы нас, и, кроме того, мы были бы наказаны за это. Поэтому это было бы ошибочным решением как с моральной, так и со стратегической точки зрения. См.: ibid. Р. 96. Аналогичная аргументация была высказана Гитлером 12 июня 1941 г. и главе румынского государства маршалу Антонеску, см.: Hillgruber A. Staatsmaenner, Bd. I, S. 588 ff. To, что война против Советского Союза и была "настоящей" войной Гитлера, доказывает и одно замечание, сделанное им в июле 1940 г. Войну на Востоке, говорил он, нужно начать до окончания войны на Западе, поскольку "при том настроении, которое воцарится после победы над Англией, ему вряд ли удастся подвигнуть парод на незамедлительную войну против России"; см.: Lossberg в. v Op. cit. S. 105.
427
KTB/OKW, Bd. I, S. 258; см. в этой связи также: Hillgruber A. Hitlers Strategie, S. 391.
428
Министру иностранных дел Финляндии Виттингу он, например, заявил 27 ноября 1941 г.: "Для Германии существует один закон, который гласит: при любых обстоятельствах избегать одновременной борьбы на два фронта" См: Hillgruber A. Staatsmaenner, Bd. I, S. 639.
429
Так доложил генерал-полковнику Гальдеру старший адъютант вермахта полковник Шмундт; см.: Haider F. КТВ, Bd. U.S. 203, затем: Hillgruber A. Staatsmaenner, Bd. I, S. 385.
430
Цит. по: Hillgruber A. Hitlers Strategie, S. 373. Вскоре после начала русской кампании Ханс Фрицше, выступая перед берлинским объединением представителей зарубежной прессы, так охарактеризовал восточную концепцию Германии: "На каком-то восточном рубеже немецкие войска остановятся, и тогда там мы проведем границу! которая… отделит великую Европу от Востока. Военно напряжение, да и мелкие вооруженные конфликты, возможно, будут еще продолжаться лет восемь или десять; одна такое положение дел никак не повлияет на волю немец го государственного руководства построить евроиене континент и организовать его по собственным, проди ванным Германией законам. Конечно, это будет "Европа колючей проволокой", но эта Европа будет в экономическом, промышленном и аграрном отношении абсолютно независимой и, в принципе, неуязвимой с военной точки зрения". Цит. по: Boelcke W. A. (Hrsg.) Wollt ihr den totalen Krieg?, S. 189.