Вывод: В соответствии с этим рассуждением Россия должна быть ликвидирована. Срок — весна 1941 года»[423].
Однако в сентябре, а потом и ещё раз в начале ноября казалось, что Гитлер опять заколебался и предпочитает всё же идею союза. «Фюрер надеется, что сумеет втянуть Россию в единый антианглийский фронт», — записывает Гальдер 1 ноября, но другая запись, всего три дня спустя, уже обозначает альтернативу: Россия, фиксирует он слова Гитлера, остаётся «главной проблемой Европы. (Следует) сделать всё, чтобы быть готовым к полному расчёту с ней»[424]. Кажется, это соображение окончательно взяло верх в течение декабря, и Гитлер принял решение, отвечавшее всей его сути, нетерпеливо преследовавшей его центральной идее, равно как и его тогдашней непомерной переоценке самого себя, — начать войну против Советского Союза так скоро, как это только возможно. Переизбрание Ф.Д. Рузвельта президентом Соединённых Штатов, а также переговоры с Молотовым, по всей видимости, подстегнули принятие им этого решения; во всяком случае, уже на другой день после отъезда советского министра иностранных дел он сказал, что это «не останется даже браком по расчёту», и дал поручение отыскать на востоке местность для ставки фюрера, а также для трёх командных пунктов — на севере, в центре и на юге — и «построить их в самом спешном порядке»[425]. 17 декабря он изложил Йодлю свои оперативные соображения относительно этой кампании, завершив их замечанием, «что нам следовало бы в 1941 году решить все проблемы на европейском континенте, поскольку уже в 1942 году США будут в состоянии вмешаться»[426].
Решение напасть на Советский Союз ещё до того, как решилась судьба войны на Западе, часто называют одним из «слепых», «загадочных» и «с трудом поддающихся логике» решений Гитлера, однако в нём было больше рациональности и в то же время отчаяния, чем это представляется на первый взгляд. Сам Гитлер укажет на все возникавшие отсюда проблемы, назвав приказ об этом нападении одним из тех многих «труднейших решений», которые ему приходилось принимать. Оглядываясь назад, он продиктует Мартину Борману в начале 1945 года в бункере под рейхсканцелярией следующий текст:
«За время войны мне не приходилось принимать более трудного решения, чем о наступлении на Россию. Я всегда заявлял, что нам следует любой ценой избегать войны на два фронта, и, кроме того, никто не усомнится в том, что я больше, чем кто-либо другой, размышлял над судьбой Наполеона в России. Так почему же эта война с Россией, и почему мной был избран именно этот момент?
Мы потеряли надежду окончить войну успешным вторжением на английскую землю. Ибо эта страна, которой правили тупые вожди, не соглашалась допустить нашего господства в Европе и заключить с нами мир без победы, пока на континенте ещё была держава, принципиально враждебно противостоявшая нашему рейху. Следовательно, война затягивалась на веки вечные и была чревата опасностью, что вслед за англичанами будет возрастать активное участие американцев. Значение американского потенциала, непрерывная гонка вооружений… близость английских берегов — всё это говорило за то, что мы, если мы в своём уме, не можем допустить, чтобы нас втянули в затяжную войну. Ибо время — всякий раз это время! — будет все более неумолимо работать против нас. Чтобы побудить англичан сдаться, чтобы заставить их заключить мир, нужно было, следовательно, отнять у них надежду противопоставить нам на континенте противника нашего ранга, то есть Красную Армию. У нас не было выбора, это было для нас непреложной необходимостью — удалить русскую фигуру с европейской шахматной доски. Но тут была ещё и вторая, столь же весомая причина, которой хватило бы и самой по себе: та колоссальная опасность, которую представляла для нас Россия уже самим фактом своего существования. Она стала бы нашей гибелью, если бы вздумала однажды напасть на нас.
Наш единственный шанс победить Россию состоял в том, чтобы упредить её… Мы не имели права дать Красной Армии использовать преимущества на местности, предоставить ей в распоряжение наши автострады для продвижения её моторизованных соединений, нашу сеть железных дорог для транспортировки людей и материалов. Мы могли разгромить её только в её собственной стране, взяв инициативу действий в свои руки, в её болотах и трясинах, но никак не на земле такого цивилизованного государства, как наше. Это дало бы ей трамплин для нападения на Европу.
423
424
425
Из дневника Энгеля, цит. по:
426
KTB/OKW, Bd. I, S. 996. Вопрос о том, когда Гитлер принял окончательное решение о нападении на Советский Союз, вызывает много споров; см. наряду с уже упоминавшейся литературой прежде всего: