Несмотря на видимые изменения во внешности, ссутулившуюся спину, быстро седеющие волосы и становившиеся все более изможденными черты лица, выпученные глаза, он до самого конца сохраняет поразительную работоспособность. Правильно считая, что его несломленная энергия – это заслуга усилий Морелля, он при этом все же упускает из виду, в какой степени его сегодняшнее здоровье жило за счет будущего. Профессор Карл Брандт, также принадлежавший к узкому врачебному персоналу Гитлера, заявил уже после войны, что лечение Морелля привело к тому, «что, так сказать, жизненный эликсир был заимствован и израсходован на годы вперед» и Гитлер как бы «ежегодно старел не на год, а на четыре – пять лет» [513]. Это и было причиной его словно бы внезапно наступившего раннего одряхления, превращения в развалину, что выглядело так странно и нелепо на фоне тех лекарственных эйфорий, что он себе создавал.
Поэтому было бы также неверно сводить очевидные явления упадка, кризисы и подобные припадкам приступы Гитлера к структурным изменениям его натуры. Скорее, хищническая эксплуатация возможностей и резервов собственной психики частью перекрывала наличествовавшие элементы, частью усиливала их, но, конечно же, не послужила причиной, как это иногда утверждалось, разрушения его до того совершенно здоровой личности [514]. Спор относительно воздействия содержащегося в некоторых из прописывавшихся Мореллем лекарств стрихнина на этом оканчивается. То же самое можно сказать и по поводу неразрешимого вследствие ситуации с источниками вопроса о том, не страдал ли Гитлер болезнью Паркинсона (Paralysis agitans), или объясняются ли дрожь в левой руке, сутулость, а также нарушения движений психогенными причинами, – все это представляет собой вторичный, а отнюдь не по-настоящему исторический интерес, ибо это сходное по своему внешнему виду с тенью явление когда-то было мужчиной, теперь же оно бродило с застывшим, подобно маске, выражением на лице по ставке, опираясь на палку, и вовсе не эти изменения придают ему в его последние годы такой захватывающий дух характер, а та его производящая впечатление застылости последовательность, с которой он держался за свои прежние навязчивые идеи и воплощал их в жизнь.
Он был человеком, нуждавшимся во все новых искусственных разрядках; можно сказать, что в определенной степени наркотики и лекарства Морелля заменяли ему старый стимулятор, которым была овация масс. После Сталинграда Гитлер чурается публики и произнесет в последующее время, в общем-то, всего лишь две большие речи. Уже вскоре после начала войны он заметно отступает на задний план, и все пропагандистские старания облечь в миф это его отшельничество не могут все же заменить столь укоренившееся чувство его постоянного присутствия всегда и во всем, то чувство, с помощью которого режим снимал и ставил себе на службу латентный избыток энергии, стихийности и готовности к жертвам. И вот теперь это представление рушится. Насколько редко Гитлер, заботясь о своем ореоле непреклонности, бывает в разрушенных городах, настолько же редко выступает он после поражений, обозначивших перелом в войне, и перед массами, хотя, вероятно, чувствует, что эта боязнь не только отнимает у него власть над душами, но и – в удивительной обратной связи – энергию у него самого. «Все, чем я есть, это только благодаря вам», – бросил он как-то в массы [515] и выразил этим, поверх всех аспектов, касавшихся техники власти, соотношение имеющей силу закона, чуть ли не физической взаимозависимости. Потому что риторические эксцессы, сопровождавшие его жизнь, начиная с первых, еще неуверенных выступлений в пивных залах Мюнхена и кончая тяжелыми, вымученными попытками двух последних лет, всегда служили не только тому, чтобы разбудить чужие силы, но и чтобы оживить свои собственные, и были для него – помимо всех политических поводов и целей – средством самосохранения. В одной из своих последних больших речей он как бы уже заранее объяснит свое бросавшееся в глаза молчание на заключительном этапе величием событий на фронте: «Разве тут требуется от меня много слов?» Но после он будет жаловаться в узком кругу, что не рискует уже выступать перед десятками тысяч, и скажет, что, наверное, не сможет больше в своей жизни произнести длинную речь. Представление же о конце своей карьеры оратора ассоциировалось у него с понятием конца вообще [516].
513
Так он сказал бывшему сотруднику министерства Шпеера Хансу Керлю, см.: Hitlers Tischgespraeche, S. 108 f. To же самое имел в виду и Геринг, сказавший в 1943 году, что Гитлер выглядит так, будто с момента окончания успешного этапа войны он состарился на пятнадцать лет; см.: Bullock A. Op. cit. S. 720.
514
Так совершенно ошибочно утверждает X. Д. Рерс: Roehrs Н. D. Op. cit. S. 121. К вопросу о том, страдал ли Гитлер одной из разновидностей болезни Паркинсона или же только так называемым синдромом Паркинсона, см.: Ibid., в частности, S. 43 ff., а также S. 101 f.; Кроме того см. исследование Иоганна Ректенвальда "Чем болел Адольф Гитлер?", где автор предполагает у него наличие синдрома Паркинсона как последствия энцефалита: Recktenwald J. Woran hat Adolf Hitler gelitten? Далее: Maser W. Op. cit. S. 326 ff., Bullock A. Op. cit. S. 720. Вопрос о точных причинах болезни Гитлера так и останется, видимо, неразрешенным, поскольку специального исследования по этому поводу никогда не проводилось. Вследствие крайнего недостатка источников ни один из диагнозов не может быть ни достаточно подтвержден, ни отвергнут; такой же главный симптом и болезни Паркинсона, и синдрома Паркинсона, как дрожание руки и ноги, мог быть вызван и самыми разными другими заболеваниями.
515
Слова из выступления перед 30 000 штурмовиков в берлинском парке "Люстгартен" 30 января 1936 г., цит. по: Domarus М. Op. cit. S. 570; аналогичные свидетельства о таком своего рода обмене энергией см., напр.: Ibid. S. 609, 612, 643.
516
См.: Hitlers Lagebesprechungen, S. 608, а также уже упоминавшееся выступление 8 ноября 1942 года: Domarus М. Op. cit. S. 1944.