Подобный подход демонстрирует большинство из них и после провала операции. Оцепенело ожидали они своих преследователей, будучи неспособными бежать и укрыться: «Не ударяться в бега, а выдержать», – такими словами оправдывает свое решение явиться с повинной капитан Клаузинг, один из главных персонажей событий на Бендлерштрассе; Теодор Штельцер даже возвратился из Норвегии; генерал Фельгибель отклонил протянутый ему непосредственно перед арестом револьвер замечанием, что так не поступают [631], и все эти манеры поведения, с их старофранкской и трогательной чертой, образцово выражает своим решительным жестом Карл Герделер, который собрал рюкзак, взял в руки дорожную трость и пустился в бега. И во время допросов некоторые из участников заговора больше занимаются доказыванием серьезности и решимости Сопротивления, нежели защитой самих себя, а другие запрещают себе по моральным соображениям лгать, несмотря на опасность того, что их гордость может быть только на руку следователям. Один из руководителей «спецкомиссии по событиям 20 июля» так и заявит, что «мужественная позиция идеалистов тотчас же пролила какой-то свет на эту тьму» [632]. С той же элементарной нравственностью связан и тот факт, что попытка путча прошла без единого выстрела, и в результате неизбежно был упущен ряд шансов на успех. Уже само исходное соображение – идти по пути военного приказа – покоилось на таком обосновании: надо отдавать команды, а не стрелять. И прав был Ханс Бернд Гизевиус, задавший вопрос, почему же главарь эсэсовцев и верный Гитлеру войсковой командир, преградившие путчистам дорогу на Бендлерштрассе, были лишь арестованы, а не «тут же поставлены к стенке», дабы уже с самого начала продемонстрировать непоколебимую решимость государственного переворота и придать ему характер вызова, готового на все [633]. Здесь проявилось то, что 20 июля и было-то именно путчем офицеров – в том плане, что у них не было солдат, которые бы стреляли, арестовывали и осуществляли захват. В свидетельствах того дня то и дело сталкиваешься с маленькими офицерскими отрядами, готовыми к выполнению спецзадач: даже поздним вечером на Бендлерштрассе не было команды караульных, а полковник Егер тщетно просил генерала фон Хазе дать ему боевую группу, с которой он захватил бы Геббельса. В принципе у операции отсутствовала какая-либо ударная сила, а сами офицеры, стоявшие во главе операции, в большинстве своем олицетворяли интеллектуальный тип штабного офицера, а не того бесстрашного вояки, коим был, например, Ремер. Две неудачных попытки Бека в конце этого дня покончить с собой как бы символизировали в финале всю горькую неспособность заговорщиков к решительным поступкам. И, наконец, у путча не было опоры в народе: когда Гитлер вечером 20 июля провожал Муссолини из ставки на вокзал, он задержался у группы строителей и сказал: «Я с самого начала знал, что это были не вы. Я глубоко убежден в том, что мои враги – это носящие приставку „фон“ и называющие себя аристократами» [634]. Он всегда прямо-таки вызывающим образом был уверен, что простые люди поддерживают его и что он и сейчас знает их желания, их поведение, их потолок; и, действительно, общественность поначалу чуть ли не механически реагировала на попытку государственного переворота как на преступление против государства и встретила это известие со смешанным чувством равнодушия и неприятия. Конечно, такая реакция имела своим истоком и все еще немалую когерентность государства, а также – и подавляющим образом – сохранявшийся престиж Гитлера, ибо он все еще обладал психологической властью, хотя мотивы тут за последнее время и изменились: это уже было не столько восхищение прошлых лет, сколько тупое, окрашенное фатализмом чувство прикованности друг к другу, которое приумножалось как собственной, так и западной пропагандой, угрожающе приближающейся Красной Армией, а также органами устрашения в лице гестапо, сети шпиков и СС, – и над всем этим витала смутная надежда на то, что, как это уже не раз бывало в прошлом, этот человек найдет средство, чтобы отвратить беду. Неудача покушения и быстрый провал попытки государственного переворота избавили народ от необходимости решать вопрос о выборе, перед которым хотели поставить его заговорщики, собираясь раскрыть ему глаза на преступный характер режима в моральном плане, на то, что творилось в концлагерях, на сознательно ориентированную на войну политику Гитлера и на практику истребления, Герделер был убежден, что тогда у общества вырвется крик возмущения и вспыхнет народное восстание [635]. Но этот вопрос поставлен не был.
632
Так заявил руководитель службы по обработке данных д-р Георг Кизель, добавив, правда, при этом: "Хотя они и пытались выгораживать своих товарищей, однако для опытных криминалистов не составляло особого труда кирпич за кирпичом возвести все здание"; цит. по: Hoffmann P. Op. cit. S. 607. О том же в большей или меньшей степени свидетельствуют так называемые доклады Кальтенбруннера, опубликованные под названием "Зеркало заговора". Другой оценки заслуживает однако готовность к даче показаний со стороны Герделера, который, как замечает его биограф Герхард Риттер, хотел пролить свет на правду, поскольку рассчитывал на просветление Гитлера, после того как тот узнает, насколько широка и многочисленна была оппозиция; см.: Ritter G. Op. cit. S. 442 ff.
633
Имеются в виду оберфюрер СС Хумберт Пифра-дер и командующий 3-м военным округом Берлин-Бранден-бург генерал фон Корцфляйш. Генерал-полковник Фромм тоже был арестован, а затем отпущен под честное слово в свою служебную квартиру, из которой он в конечном счете сбежал и получил возможность приступить к арестам заговорщиков.
635
Более подробно см. в этой связи: Ehlers D. Op. cit. S. 182, где автор в "вопросе сослагательного наклонения" усматривает суть вопроса о национальной вине. Оптимизм Герделера, кстати, разделяли не все заговорщики. Цезарь фон Хофаккер, например, заявил в беседе с Эрнстом Юнгером, что Гитлера нужно "разнести в клочья. До тех пор, пока мы не помешаем этому парню выскакивать к микрофону, ему будет достаточно пяти минут, чтобы снова обратить массы на свою сторону". В ответ на это замечание, которое явно не учитывало снизившуюся силу гипнотического воздействия Гитлера на массы, Юнгер сказал: "Значит, вам и у микрофона нужно быть сильнее. До тех пор, пока у вас нет этой силы, вы не сможете обрести ее, сколько бы вы ни совершали покушений". Это замечание характерным образом не учитывает моральные побуждения заговорщиков, а также тот факт, что они вовсе и не собирались соперничать с Гитлером в демагогии. См.: Juenger Е. Werke, Bd. III (Strahlungen). Stuttgart, 1962, s, 251. По этой же причине, будучи обеспокоенными все еще достаточно большим авторитетом Гитлера, путчисты долгое время планировали замаскировать покушение под несчастный случай.