В тот же день Альберт Шпеер направил Гитлеру памятную записку, в которой говорилось, что война окончательно проиграна.
Глава II. Гибель богов
Короче говоря, ведь тому, кому завещать свой дом некому, не остаётся ничего другого, как спалить этот дом со всем, что там находится, — получится превосходный костёр.
Возвращение в имперскую канцелярию. — Стратегия грандиозной гибели. — Распад явления. — Перепады настроений. — Подозрительность. — Наступление на всех фронтах. — Тенденции мифотворчества. — Противодействие со стороны Шпеера. — 20 апреля 1945 г. — Несостоявшееся наступление Штайнера. — Совещание 22 апреля и решение умереть в Берлине. — «Предательство» Геринга. — Бункерные медитации. — И Гиммлер — тоже предатель. — Бракосочетание и завещания. — Конец. — Судьба трупа.
Известие о начале крупного советского наступления заставило Гитлера вернуться в рейхсканцелярию. Огромное серое здание, которое виделось когда-то прообразом новой архитектуры, к тому времени лежало в окружении ландшафта из гор битого кирпича, кратеров и руин. Бомбы повредили многочисленные коммуникации, раскололи порфир и мрамор, выбитые окна были заделаны досками. Лишь та часть здания, где находились жилые и рабочие помещения Гитлера, не подверглась ещё разрушениям, даже окна этого флигеля оставались пока чуть ли не повсюду целыми. Однако почти непрерывные бомбёжки скоро стали вынуждать Гитлера то и дело спускаться в заложенный в саду на глубине восьми метров бункер, и через какое-то время он решил перебраться туда совсем; к тому же такой уход в пещеру отвечал все явственнее проявлявшимся главным чертам его натуры: страху, недоверию и отрицанию реальности. Даже в верхних помещениях, где Гитлер ещё в течение нескольких недель имел обыкновение принимать пищу, гардины были всегда плотно задёрнуты[660]. А снаружи в это время рушились все фронты, пылали города и тянулись нескончаемые потоки беженцев — хаос разрастался.
И всё же во всём этом виделась какая-то направляющая энергия, которая вела не просто к кончине рейха, а к его гибели. Ибо с самого начала своей политической карьеры Гитлер не уставал в высокопарных формулировках, которые он так любил, заклинать альтернативой — мировое господство или гибель, и не было никакого повода сомневаться в том, что о гибели он говорил в не менее буквальном смысле, нежели о своей — теперь уже рухнувшей — страсти к господству над миром. Действительно, отсутствие драматического конца дезавуировало бы всю его прошлую жизнь, его оперный, очаровывающийся грандиозными эффектами темперамент: если мы не победим, заявил он ещё в начале тридцатых годов, распространяясь в одной из своих фантазий насчёт предстоящей войны, «то погибая сами, мы увлечём в эту погибель ещё и половину мира»[661].
Конечно, дело тут было не только в его тяге к театральности и не только в его упрямстве и отчаянии — они лишь подталкивали к катастрофе, скорее, дело тут было в том, что Гитлер видел в этом максимальный шанс для выживания. Штудируя историю, он понял, что только грандиозная гибель и развивает ту мифотворческую силу, благодаря которой остаются в памяти потомков чьи-то имена; и вот теперь он вкладывал всю свою оставшуюся силу в постановку своего ухода. Когда в конце января ставший к тому времени генерал-майором Отто Эрнст Ремер спросил его, почему же он несмотря на неминуемое поражение всё ещё стремится продолжать борьбу, Гитлер мрачно ответил: «Из тотального поражения вырастает посев нового». Нечто подобное сказал он примерно неделю спустя и Борману: «Отчаянная борьба сохранит свою вечную ценность в качестве примера. Во всяком случае это не наш стиль — дать себя прирезать, как овец. Пусть нас, может быть, и уничтожат, но безропотно привести себя на бойню мы не позволим»[662].
Это соображение придавало поведению Гитлера на всём заключительном этапе безысходную последовательность и послужило, в частности, основой для его последней концепции ведения войны — стратегии «грандиозной гибели». Ещё осенью 1944 года, когда армии союзников вышли к германской границе, он распорядился о применении практики «выжженной земли» уже и на территории рейха и потребовал, чтобы противнику оставляли лишь пустыню цивилизации. Но то, что казалось поначалу хоть как-то оправданным оперативными соображениями, превратилось вскоре в бесцельную, прямо-таки абстрактную манию разрушения. Ликвидации подлежали не только предприятия промышленности и снабжения, но и все учреждения, необходимые для поддержания жизни: продовольственные склады и канализационные системы, подстанции, кабели связи и радиомачты, телефонные станции, распределительные схемы и склады запасных частей, документация отделов прописки и бюро актов гражданского состояния, а также все банковские документы; та же участь ожидала даже уцелевшие после бомбёжки памятники искусства: исторические здания, дворцы, церкви, драматические и оперные театры. Вандалистская суть Гитлера, всегда жившая в нём под тонким слоем буржуазной культурности, этот его синдром варварства, проявилась теперь во всей своей наготе. На одном из последних совещаний, где обсуждалась обстановка, он вкупе с Геббельсом, вернувшимся на свои начальные радикальные позиций и ставшим по этой причине в те недели ближе к Гитлеру, чем когда бы то ни было, сожалел, что они не развернули революции в классическом стиле и что как захват власти, так и аншлюс Австрии оказались полны «изъянов» из-за отсутствия сопротивления, а то мы «разгромили бы всё», — усердствовал министр, а Гитлер посетовал на свои многочисленные уступки: «всегда потом жалеешь, что был таким добрым»[663].
662
Le Testament politique de Hitler, p. 67; предыдущая цитата основывается на личном сообщении О.Э. Ремера автору. В ходе разговора с Гитлером Ремер напомнил ему о том, что несколько недель тому назад тот назвал наступление в Арденнах последним шансом в этой войне, и если оно не удастся, то и война в целом будет проиграна.
663
Hitlers Lagebesprechungen. 27. IV.I045. Опубликовано в: Der Spiegel, 1966, Nr. 3, S. 42; о планировавшихся разрушениях см.: