Примерно в это же время Гитлер в последний раз покидает бункер и выезжает на позиции на Одере. В «фольксвагене» он добрался до замка близ Фрайенвальде, где его ожидали офицеры и генералы штаба 9-й армии. Старый, ссутулившийся человек с седыми волосами и изрезанным морщинами лицом с трудом выдавливал из себя подобие улыбки, которая должна была вселять уверенность. Стоя у покрытого картами стола, он говорит окружавшим его офицерам, что русское наступление на Берлин должно быть остановлено, что тут дорог каждый день, каждый час, чтобы произвести страшное оружие, которое и внесёт перелом в войну, — таким был смысл его призывов. Один из офицеров подумал при том, что Гитлер похож на человека, вышедшего из могилы[689].
Тогда как наступление советских войск действительно удалось на какое-то время приостановить, Западный фронт рухнул уже окончательно. 1 апреля была окружена в Рурской области группа армий фельдмаршала Моделя, и уже 11 апреля американцы вышли к Эльбе. За два дня до того пал Кёнигсберг. А на Одере в это время русские готовились к штурму Берлина.
В те лишённые какой-либо надежды дни Геббельс, как свидетельствовал он сам, читал вслух павшему духом фюреру, чтобы его подбодрить, «Историю Фридриха Великого» Карлейля, выбрав из неё как раз ту главу, где описывались тяжёлые дни короля в зиму 1761–1762 года:
«Про то, как сам великий король не видит больше выхода, не знает больше, что ему делать, как все его генералы и государственные мужи убеждены в его поражении, как враги уже переходят от побеждённой Пруссии к своим повседневным делам, как будущее представляется ему беспросветным и он в своём последнем письме министру графу Финкенштайну устанавливает для себя срок: если до 15 февраля не наступит перелом, то он бросит всё и примет яд. И далее Карлейль пишет: «Отважный король, погоди ещё немного, и твои мучения кончатся, уже восходит за тучами солнце твоего счастья, которое вот-вот покажется». 12 февраля умерла царица[690], и свершилось чудо Бранденбургского дома. У фюрера, сказал Геббельс, были слёзы на глазах»[691].
С приближением конца склонность искать знаки и надежды вне реальности вышла за рамки литературы, заполнила всё вокруг и в очередной раз продемонстрировала покрытую флером современности иррациональность национал-социализма. Лей сделался в эти первые дни апреля страстным ходатаем за некоего изобретателя «лучей смерти», Геббельс обращался за советом к двум гороскопам, и в то время как американские войска вышли уже в предгорья Альп, отрезали Шлезвиг-Гольштейн и была сдана Вена, из противостояний планет, восходов светил и их двойных прохождений вновь мерцали надежды на великий перелом во второй половине апреля. И вот, будучи ещё во власти этих параллелей и прогнозов, вернувшийся во время воздушного налёта после поездки на фронт Геббельс, поднимаясь при свете пожарища по ступенькам своего министерства пропаганды, узнал, что умер американский президент Рузвельт. «Он был в экстазе», как вспоминал потом один из офицеров, и тут же приказал соединить его с бункером фюрера: «мой фюрер, я поздравляю Вас, — кричал он в трубку. — Звёзды предсказывают, что вторая половина апреля принесёт нам переломный момент. Сегодня — пятница, 13 апреля. Это переломный момент!»[692] В самом же бункере Гитлер собрал уже в это время министров, генералов и функционеров, всех этих скептиков и маловеров, которых в последние месяцы ему приходилось то и дело принимать, чтобы преподать им «сеанс гипноза», и, захлёбываясь, по-старчески путаясь в словах, довёл до них известие: «Вот! А вы не верили…»[693] Ещё раз ему показалось, что Провидение демонстрирует свою надёжность и удостоверяет этим последним великим вмешательством закономерность тех многочисленных счастливых стечений обстоятельств, что случались в его жизни. В течение нескольких часов в бункере царило шумное праздничное настроение, в котором перемешались облегчение, благодарение, и чуть ли не снова уверенность в победе. Но долго удержаться это чувство уже не могло, как вспоминает Шпеер, «Гитлер сидел в своём кресле опустошённый, словно испытавший освобождение и одновременно вновь оказавшийся в плену, и всё же он производил впечатление безнадёжности».
691
Из неопубликованного дневника графа Лутца Шверина фон Крозига, цит. по:
692
Со слов фрау Хаберцеттель, одной из секретарш министра пропаганды, см. её рассказ в книге Тревора-Роу-пера: