Гитлер: «В городе большое возбуждение из-за огня дальнобойной артиллерии. Наверное, речь тут идёт о батарее крупного калибра, установленной на рельсах. Русские навели, вероятно, железнодорожный мост через Одер. Авиация должна обнаружить и подавить эту батарею».
Я: «У противника нет железнодорожного моста через Одер. Может быть, ему удалось захватить немецкую тяжёлую батарею и повернуть стволы на город. Но, вероятно, речь всё же идёт о русских полевых орудиях среднего калибра, чей огонь достаёт уже до центра города». Продолжительные дебаты, есть ли у русских железнодорожный мост через Одер, или нет, и может ли полевая артиллерия русской армии обстреливать центр города…
Вскоре после этого Гитлер снова самолично у аппарата. Хочет знать точные цифры, сколько боеспособных самолётов в данный момент южнее Берлина. Я отвечаю, что информацию такого рода, поскольку связь с войсками функционирует отнюдь не безукоризненно, сразу дать невозможно. Придётся довольствоваться текущими утренними и вечерними сводками, поступающими автоматически; это его сильно обозлило.
Спустя какое-то время снова его звонок и возмущение, что реактивные истребители не прибыли вчера с их аэродромов под Прагой. Я объясняю, что над аэродромами постоянно находились вражеские истребители, так что наши самолёты… не могли взлететь. Гитлер ругается: «Тогда реактивные самолёты больше ни к чему, и люфтваффе тоже не нужны…»
В своём раздражении Гитлер упоминает письмо промышленника Рехлинга и кричит: «Того, что он пишет, мне уже достаточно! Все командование люфтваффе следовало бы немедленно повесить!»
Вечером между 20.30 и 21.00, он снова у телефона. «У рейхсмаршала в Каринхалле личная армия. Немедленно распустить её и… подчинить обергруппенфюреру СС Штайнеру», — и с этими словами бросает трубку. Пока я обдумываю, что же всё это должно значить, Гитлер звонит опять: «Всех имеющихся в наличии людей люфтваффе в районе между Берлином и побережьем, вплоть до Штеттина и Гамбурга, привлечь к организованному по моему приказу наступлению северо-восточнее Берлина»… на мой вопрос, где же будет организовано наступление, ответа не последовало, он уже повесил трубку…
В ряде разговоров по телефону я пытаюсь добиться ясности. Так я узнаю через майора Фрайганга из штаба генерала Конрада, что он слышал, будто обергруппенфюрер Штайнер должен начать наступление из района Эберсвальда в южном направлении. Но пока в Шенвальде прибыл только Штайнер с одним офицером. Где войсковые части для наступления, неизвестно…
В телефонный разговор с бункером фюрера, где я только в 22.30 добиваюсь генерала Кребса и прошу более подробной информации о планируемом наступлении… вмешивается Гитлер. Вдруг в трубке слышится его возбуждённый голос: «Вы что, сомневаетесь в моём приказе? Мне кажется, я выразился достаточно ясно…» В 23.50 снова звонок Гитлера. Он спрашивает о мерах люфтваффе в связи с наступлением Штайнера. Я докладываю. При этом я подчёркиваю, что у этих войск совершенно нет боевого опыта, их не готовили к наземным боям, и они не имеют необходимого снаряжения, к тому же у них нет тяжёлого вооружения. Он читает мне короткую лекцию об обстановке…»[698].
Нужно знать весь этот фон, чтобы понять фиктивный характер наступления Штайнера, на которое Гитлер возлагал такие далеко идущие надежды: «Вот увидите, — заявил он Коллеру, — русские потерпят у ворот Берлина самое большое поражение, самое кровавое поражение в своей истории». В течение всей первой половины следующего дня он нервно и со все возрастающим отчаянием ожидал известий о ходе операций; в три часа, к началу совещания, посвящённого обсуждению обстановки, никакого донесения от Штайнера всё ещё не было, но зато стало ясно: вчерашние распоряжения так запутали и оголили фронт, что Красная Армия смогла прорвать внешнее оборонительное кольцо на севере Берлина и её передовые танковые части ворвались в город. Наступление Штайнера так никогда и не состоялось.
А на обсуждении обстановки разразилась буря, сделавшая это совещание 22 апреля памятным событием. После короткого, задумчивого молчания, не в силах справиться со своими беспредельно обманутыми надеждами, Гитлер начал бушевать. Это было что-то вроде глобального обвинения всего мира в трусости, подлости и измене. Его осипший в последние месяцы почти до шёпота голос ещё раз обрёл что-то от своей силы. Привлечённые шумом, в проходах и на лестницах столпились обитатели бункера, а он кричал, что все оставили его в беде. Он проклинал армию, говорил о коррупции, слабости, лжи. Вот уже сколько лет его окружают предатели и трусы. При этом он потрясал кулаками, слёзы бежали по его щекам, и, как это бывало всегда, когда в его жизни случались крупные катастрофы, сопровождаемые исчезновением чар, вместе с одним-единственным, истерическим, доведённым до верхнего предела ожиданием для него рухнуло всё. Теперь всё кончено, сказал он; больше предпринять он ничего не может, остаётся одна только смерть; он встретит её здесь, в городе; кто хочет, может пробиваться на юг, сам же он останется на своём посту в Берлине. Все протесты и просьбы окружающих, которые снова обрели дар речи, когда Гитлер в изнеможении умолк, были им отвергнуты: он не позволит себя тащить ещё куда-то, ему не следовало бы в своё время покидать «Волчье логово». Попытки уговоров, предпринятые по телефону Гиммлером и Дёницем, остались безрезультатными, Риббентропа он просто не захотел выслушать. Вместо этого он вновь заявил, что останется в Берлине и встретит смерть на ступенях рейхсканцелярии. Захваченный такой столь же драматичной, сколь и святотатственной картиной, он, по свидетельству одного очевидца, повторил это десять или двадцать раз. Продиктовав текст телеграммы со своим решением о том, что берёт оборону города лично на себя, он закрыл совещание. Было восемь часов вечера. Все участники были потрясены и измотаны[699].
699
Свидетелями этих событий были, в частности, Кейтель, Йодль, генерал Кристиан, полковник фон Фрейтаг-Лорингхофен, Лоренц, полковник фон Белов и секретарша Бормана фрейлейн Крюгер. Описание событий основывается преимущественно на их передаче X.Р. Тревором который сверил высказывания упомянутых свидетелей друг с другом и там, где они совпадают, свёл их в единое целое; см.: