Гитлеру пришлось использовать средство отрицания отечественного прошлого уже по той причине, что он не восхищался ни одной из его эпох: его идеалом был мир античности — Афины, Спарта («наиболее чистая форма расового государства в истории мира»), Римская империя. Он всегда чувствовал большую близость к Цезарю или Августу, чем к Арминию, их, а не неграмотных обитателей германских лесов он причислял к тем «самым светлым умам всех времён», которых он надеялся встретить на «Олимпе, …куда я вознесусь»[140]. Его все вновь и вновь занимала проблема гибели древних империй: «Я часто размышляю над тем, почему погиб античный мир». Он откровенно потешался над попытками Гиммлера воскресить разные бутафорские элементы язычества и древнейшие доисторические верования и саркастически реагировал на фольклор глиняных черепков и изыскания об использовании трав германцами, он «отнюдь не поклонник этих вещей»: «В то время, когда наши предки изготавливали каменные корыта и глиняные кувшины, с которыми теперь носятся наши исследователи доисторических времён, в Греции был построен Акрополь»[141]. В другом месте мы читаем: «Германцы, которые остались в Гольштейне, и спустя два тысячелетия были ещё дикарями и находились на не более высокой ступени культуры, чем сейчас маори»; только перекочевавшие на юг народности пережили культурный подъём: «Наша страна была дикой… Когда нас спрашивают о наших предках, мы всегда должны называть греков»[142].
Наряду с античными государствами прежде всего Англия вызывала его восхищение, подстёгивая его честолюбие, поскольку она смогла объединить в себе национальную сплочённость, сознание нации господ и умение мыслить широкими категориями — она была противоположностью немецкому космополитизму, немецкой робости и немецкой узколобости. И, наконец, объектом тайного, невольного изумления и табуизированных страхов и здесь выступали евреи. Их расовой самоизоляцией и чистотой он восхищался не меньше, чем их сознанием собственной исключительности, их упорством и острым умом; по сути дела он видел в них что-то вроде отрицательного сверхчеловека. Даже германские народы примерно той же расовой чистоты, — заявлял он в застольных беседах, — уступают им: если перебросить в Швецию пять тысяч евреев, то они в кратчайший срок завоюют все ведущие позиции[143].
Из этих умозрительных элементов, какими бы неточными и эклектичными они ни были, он сконструировал идею «нового человека»: тип, который сочетал в себе спартанскую твёрдость и непритязательность, римский этос, английскую манеру человека-господина и расовую мораль еврейства. Эта расистская фантасмагория возникала все вновь и вновь из жажды власти, самоотдачи и фанатизма, из преследований и военного угара: «Тот, кто понимает национал-социализм только как политическое движение, — заверял Гитлер, — почти совсем не разбирается в нём. Он более чем религия: он воля к созданию нового человека»[144].
Это было его сокровеннейшей и отраднейшей мыслью, представлением, которое компенсировало все страхи и лишения, его позитивной идеей: собрать арийскую кровь, пропадающую втуне во всех садах Клингзора[145] этого мира и обеспечить сохранность этой драгоценной чаши на все времена, чтобы стать неуязвимым властелином мира. Перед видением «нового человека» замирали все расчёты тактики укрепления власти и всякий цинизм. Уже весной 1933 года Гитлер дал указание принять первые законодательные меры, которые вскоре расширились до обширного набора целенаправленно используемых средств, частично предназначенных для того, чтобы остановить так называемую деградацию расы, а частично для «возрождения нации… при помощи сознательного формирования нового человека». На Нюрнбергском партсъезде 1929 г. Гитлер заявил в заключительном слове: «Если бы в Германии ежегодно рождался миллион детей и 700–800 тысяч самых слабых уничтожались, то конечным результатом, возможно, стало бы даже укрепление наших сил»; теперь интеллектуальная обслуга режима подхватила эти идеи и сконцентрировала их до объявления «всемирной войны… дегенератам и заражённым»; представитель расовой философии Эрнст Бергман, по его словам, «бестрепетно устранил бы миллион экземпляров человеческого мусора, которым набиты большие города»[146]. Параллельно с антисемитскими мерами проходили многочисленные акции по «обеспечению хорошей крови» — от принятия особых законов о браке и наследственном здоровье до обширных программ стерилизации и эвтаназии[147].
143
Libres propos, P. 253. В «Майн Кампф» по этому поводу говорится: чистоту крови
144
145
Клингзор — персонаж в «Парцивале» Вольфрама фон Эшенбаха; волшебник, державший в плену женщин благородных семей, персонаж в «Парсифале» Рихарда Вагнера. —
146
147
Под этим названием в нацистской Германии в 1940–1945 г. г. осуществлялась программа массовых убийств (свыше 120 тыс. чел.), жертвами которых стали умственно неполноценные дети и душевнобольные взрослые. —