После тяжёлой внутренней борьбы он освободился от ещё имевшихся с детства религиозных представлений. «Я чувствую себя теперь свежим, как жеребёнок на лугу!»»[158]
В основе все более настойчивого нажима Гитлера был психологический мотив. Многочисленные признаки говорят о том, что у него с конца 1937 года росла озабоченность, как бы приторможенная завершением захвата власти революция не утратила в целом свою динамику и не ушла в песок. Умеренность внутри страны, жесты мира направо и налево, постоянные праздники — короче говоря, весь этот маскарад режима, опасался он, люди могут принять всерьёз и вследствие этого можно пропустить момент «броска к великим конечным целям»[159]. В своей почти неограниченной вере в мощь пропаганды он считал её способной превратить искусно сооружённые идиллические декорации в саму идиллию. В важной секретной речи 10 ноября 1938 года перед главными редакторами отечественной прессы он наглядно проанализировал этот разрыв:
«Обстоятельства заставляли меня на протяжении десятилетий говорить почти только о мире. Лишь постоянно подчёркивая волю немцев к миру и их мирные намерения, я мог отвоёвывать пядь за пядью для немецкого народа свободу и давать ему вооружения, которые были необходимы для следующего шага. Само собой разумеется, что подобная пропаганда мира на протяжении десятилетий имеет и свои нежелательные стороны; в умах многих людей может легко закрепиться воззрение, что сегодняшний режим на самом деле решил сохранять мир при всех обстоятельствах.
Однако это привело бы не только к неверной оценке целей нашего строя, это прежде всего привело бы к тому, что немецкой нацией… овладел бы дух, который в перспективе, создавая пораженческое слюнтяйство, неизбежно свёл бы на нет успехи нынешнего режима.
Я был вынужден говорить о мире. Теперь необходимо постепенно психологически перенастроить немецкий народ и без спешки объяснить ему, что есть вещи, которые, если их нельзя добиться мирными средствами, должны быть достигнуты силой…
Эта работа потребовала целых месяцев; она была планомерно начата, продолжена, усилена»[160].
Действительно, со второй половины 1937 года заблокированной радикальной энергии был вновь дан свободный ход, и нация стала последовательнее, чем когда-либо прежде, организовываться в соответствии с предусматривающими использование насилия намерениями режима. Только теперь начался расцвет государства СС, которое находило своё самое наглядное выражение в увеличении числа концлагерей и ускоренном формировании вооружённых эсэсовских соединений. «Красному кресту» было дано указание готовиться на случай мобилизации, а Гитлерюгенду — заменить рабочих, призываемых из военной промышленности. Массивные нападки на юстицию, церкви и бюрократию создавали новые комплексы запуганности, в то время как Гитлер с небывалой резкостью развернул атаки на скептически настроенных интеллектуалов («эти наглые, бесстыжие писаки», совершенно ненужные в качестве «компонентов народного сообщества») и восхвалял простодушных людей. В ноябре 1937 года печать получила директиву не обсуждать публично начавшиеся во всех звеньях НСДАП приготовления к «тотальной войне»[161].
Подготовка в этом направлении проводилась с возрастающей последовательностью и в экономической области. Предприниматели, вопреки теории о мощно доминировавшей роли интересов крупного капитала в «третьем рейхе», опять оказались в положении угодливых исполнителей, которые «имели на политические решения не больше влияния, чем их подсобные рабочие»[162]: если они не справятся с предъявляемыми требованиями, то «погибнет не Германия, а самое большее несколько предпринимателей», заверял Гитлер уже осенью 1936 года в меморандуме, в котором была изложена его экономическая программа. Как всегда, он и тут исходил исключительно из соображений эффективности; истолковывать экономическую политику режима в ключе её подчинённости идеологическим моментам означало бы уже с самых первых шагов анализа не видеть свободную от доктринёрства рассудочность Гитлера в подходе ко всем практическим вопросам; хотя по сути налицо был капиталистический строй, он был многократно завален и искажён до неузнаваемости авторитарными командными структурами.
В меморандуме Гитлер впервые в качестве канцлера обязывающе заявил о своих планах экспансии. Необходимость ускорить их реализацию он обосновывал тревожным положением в области снабжения Германии сырьём и продовольствием, рисуя при этом кошмарные картины чудовищно перенаселённой страны, где на одном квадратном километре проживает 140 человек, этот образ стал к тому времени расхожим штампом. Предпосылкой проведения политики расширения жизненного пространства должен был стать «четырёхлетний план» по образцу Советской России. Его осуществление было возложено на Германа Геринга, который, не стесняясь в средствах, не считаясь с затратами и экономическими последствиями, заставлял предприятия выполнять планы обеспечения автаркии и роста военного производства. Все меры, потребовал Геринг на заседании кабинета министров, на котором был изложен меморандум Гитлера, должны выполняться так, как если бы «над нами нависала угроза войны», несколько месяцев спустя он разъяснял на встрече с промышленниками, что сейчас главное не экономичность производства, а вообще производство — это была последовательная программа хищнической эксплуатации ресурсов, которая была нацелена на завоевательную войну и оправдывалась только ею: надо «постоянно помнить, — заявлял во время войны сам Гитлер, — что в случае поражения всё, как ни крути, будет потеряно»[163]. Когда Яльмар Шахт стал критиковать эти методы, произошёл разрыв, в результате которого ему пришлось вскоре уйти из кабинета министров[164]. Теперь Гитлер считал, что время выжидания истекло. В меморандуме он заявлял, что переход экономики на военные рельсы должен проводиться «в том же темпе, с той же решимостью и, если необходимо, с той же беспощадностью», как политические и военные приготовления к войне; эта цель была сформулирована им в заключительных строках меморандума: «Я ставлю следующие задачи: первая — через четыре года немецкая армия должна быть боеспособна; вторая — через четыре года немецкая экономика должна быть готова к войне»[165].
158
Запись окружного руководителя пропаганды Вальдемара Фогта, см.:
161
Из материалов Браммера, см.:
163
Hitlers Tischgespraeche, S. 142. См. в этой связи также высказывание Гитлера в его речи перед командованием вермахта 22 августа 1939 года:
164
Шахт вынужден был в 1937 г. оставить пост рейхсминистра экономики, однако вплоть до 1944 г. оставался в составе кабинета в качестве рейхсминистра без портфеля. —