Его плохое настроение сохранялось и на следующий день. Когда Чемберлен посетил Гитлера в его частной квартире на Принцрегентенплац, он был необыкновенно немногословен и не без колебаний согласился на предложение о двусторонних консультациях. Его раздражение еще более усилилось, когда он узнал, что население приветствовало британского премьер-министра овациями, когда он проезжал по Мюнхену. Повторилась та же ситуация, что и два дня назад в Берлине; этот народ был явно еще не готов к выполнению «первоклассных задач», которые он собирался поставить перед ним, Чемберлен казался героем дня [235].
Однако Гитлера волновали не только нерасположенность и ставшая очевидной летаргия населения в вопросе о войне. Если присмотреться к более глубоким причинам, то его досада была вызвана более комплексными мотивами. Мюнхенское соглашение было, бесспорно, его личным триумфом: не применяя откровенного насилия, Гитлер вырвал у имевшей превосходство коалиции обширную область, лишил Чехословакию прославлявшейся на все лады системы укреплений, существенно улучшил свои стратегические позиции, получил новые отрасли промышленности и заставил ненавистного президента Бенеша отправиться в эмиграцию: действительно, «на протяжении столетий… в европейской истории не было столь глубоких перемен без войны» [236], успех Гитлера характеризовало как раз то обстоятельство, что он получил одобрение тех великих держав, за счет которых осуществилась эта акция. Он вновь добился классической фашистской расстановки сил – союза между революционным насилием и истеблишментом, своего рода «Гарцбургского фронта на европейском уровне»; характерно, что уже вскоре после подписания мюнхенского соглашения Чехословакия объявила о расторжении союза с СССР и запретила коммунистическую партию.
Однако ему казалось, что все эти триумфы приобретены слишком дорогой ценой. Ему пришлось поставить свою подпись под соглашением, которое не могло надолго связать ему руки, но все же заставляло проявлять сдержанность в течение срока, достаточного для того, чтобы сорвать его график и тем самым его большой план: он хотел осенью войти в Прагу, как полгода тому назад вошел в Вену; он чувствовал, что его обманули, лишив возможности осуществить свои планы в намеченные сроки и триумфа завоевателя: «Этот Чемберлен не дал мне войти в Прагу», – так он сказал однажды, по свидетельству Шахта, в совершенно таком же духе он признался, покачивая головой, венгерскому министру иностранных дел, что считал возможным «выдачу Чехословакии как на блюде ее друзьями». Уже в феврале 1945 года, размышляя в бункере о прошлом, он обрушивал свой гнев на «филистеров – крупных капиталистов»: «Надо было начать войну в 1938 году. Это был для нас последний шанс локализовать ее. Но они во всем уступали, как трусы выполняли все наши требования. Было действительно трудно взять на себя инициативу и перейти к военным действиям. В Мюнхене мы упустили уникальную возможность» [237]. В этом проявлялась старая склонность идти до предельной черты, пытаться, будучи загнанным в угол, сыграть в крупную азартную игру; слишком гладко, слишком просто было достигнуто мюнхенское соглашение, чтобы его нервы получили удовлетворение от него, – он испытывал отвращение к легким решениям и считал «опасным мнение, что можно дешево откупиться» [238]. Такие своеобразные представления о судьбе накладывались на его рационалистическую рассудочность, не в последнюю очередь по этой причине после Мюнхена в его уме закрепилась мысль в конце концов при помощи крайнего, подкрепленного кровью вызова, бесповоротно привязать к себе упрямую нацию, которая, несмотря на ликование, оказывала ему столь глухое сопротивление.
235
Так Гитлер выразился в своем выступлении 24 апреля 1936 года по поводу открытия "орденского замка" Крессинзее, см.: Hoover-Institute, Folders 19-59; затем-Schmidt P. Op. cit. S. 417 f.; Kirkpatrick I. Im inneren Kreis, S. 110.
237
Le Testament politique de Hitler, p. lis f.. свидетельство Шахта см.: IMT, Bd. XIII, S. 4. Аналогичное высказывание Гитлера в сентябре 1938 года воспроизводится в "Дневниках" Хельмута Гроскурта: "Ему (Гитлеру) пришлось в сентябре отступить, не добившись своей цели. Войну надо вести, говорил Гитлер, пока он жив, ведь ни один немец никогда больше не будет пользоваться столь безграничным доверием; лишь он один способен воевать. Цели войны: а) господство в Европе, б) мировое господство на века. Войну следует начать немедля ввиду того, что другие вооружаются". Groscurth Н. Tagebuecher, S. 166.
238
Из выступления перед командованием вермахта 23 мая 1939 года, IMT, Bd. XXXVII, S. 551. В том же духе Гитлер говорил и в традиционном выступлении 8 ноября 1938 года, посвященном ноябрьским событиям 1923 года, в пивной "Бюргербройкеллер", где он однозначно признал себя сторонником формулы Клаузевица: "Я считаю и заверяю в том этот и грядущий мир, что ложное умничанье, стремящееся уйти от опасности, я нахожу самым отвратительным из всего того, что может внушать страх и ужас". См.: Domarus М. Op. cit. S. 966.