В тот же день отбыли из Москвы западные военные делегации, которых провожали малоизвестные московские генералы. Накануне они просили в письме маршала Ворошилова о встрече, но ответа не получили. Ворошилов позже ссылался в своё извинение на то обстоятельство, что он был в это время на утиной охоте.
С заключением московского договора, с точки зрения Гитлера, были созданы все условия для быстрого, ошеломляющего триумфа над Польшей; происходившее далее было механическим процессом, «вроде того, как горит бикфордов шнур». Поэтому в оставшееся время всё его внимание было направлено на попытку усилить своё алиби, не допустить помех и ещё больше отдалить западные державы от Польши, хотя эту дистанцию и так уже, как казалось, удалось сделать значительной. С этими тремя целями были связаны все инициативы и последние предложения оставшихся восьми дней, на которые возлагалось так много напрасных надежд.
Уже речь, с которой Гитлер выступил 22 августа в Оберзальцберге, была полностью определена этими соображениями. В превосходном настроении, уже уверенный в успехе переговоров в Москве, он обрисовал перед военным командованием, пока над горами бушевала гроза, сложившееся положение и ещё раз обосновал своё бесповоротное решение начать войну: как значение его личности и её ни с чем не сравнимый авторитет, так и экономическое положение требуют пойти на схватку: «Нам не остаётся ничего другого, надо действовать». Политические соображения и ситуация в плане союзов также говорят в пользу быстрого решения: «Через два-три года этих счастливых обстоятельств не будет.
Никто не знает, как долго я ещё проживу. Поэтому пусть столкновение произойдёт лучше сейчас», — говорилось в одной из записей этой речи[298]. Затем он ещё раз обосновал свою убеждённость в том, что западные державы не станут серьёзно вмешиваться:
«У противника была ещё надежда, что после захвата Польши в качестве врага выступит Россия. Противник не учёл моей большой решительности. Наши противники — жалкие черви. Я видел их в Мюнхене.
Я был убеждён, что Сталин никогда не примет английское предложение. Россия не заинтересована в сохранении Польши… В связи с торговым договором мы начали политический диалог. Предложили пакт о ненападении. Затем последовало всестороннее предложение от России. Теперь Польша в том положении, в которое я и хотел её поставить.
Блокады нам нечего бояться. Восток поставит нам зерно, скот, уголь, свинец, цинк. Это большая цель, которая требует много сил. Я боюсь лишь того, что в последний момент какая-нибудь свинья подсунет мне предложение о посредничестве».
Во второй части выступления, после скромной трапезы, Гитлер выразил опасения относительно позиции западных держав: «дело может пойти и по иному руслу», поэтому нужна «железная решимость». «Не отступать ни перед чем… Борьба не на жизнь, а на смерть». Эта формула привела его в одно из тех мифологизирующих настроений, в котором история представлялась ему кровавым проспектом, полным схваток, побед и крушений. В ранней части выступления он назвал «создание Великой Германии свершением грандиозным», но вместе с тем «внушающим некоторые опасения, поскольку оно было достигнуто в результате блефа политического руководства»; и теперь он заверял:
«Продолжительный мирный период не пошёл бы нам на пользу… Мужественное поведение… Друг с другом борются не машины, а люди. У нас качественно более совершенный человек. Решающее значение имеют духовные факторы.
298
Что касается этой речи, то существуют в общей сложности шесть отличающихся друг от друга своей акцентировкой версий; см. в этой связи сравнительный анализ Винфрида Баумгарта: VJHfZ, 1968, Н. 2, S. 120 ff. Процитированный здесь вариант см.: IMT, Bd. XXVI, Dok. 798-PS (первая часть) и Dok. 1014-PS (вторая часть). О том впечатлении, которое произвела речь на присутствовавших, см., напр.: