Последующие годы показали, что отход Гитлера от политики проистекал не из преходящего каприза, ибо по сути он никогда не возвращался в политику. Все попытки его окружения: настойчивые заклинания Геббельса, побуждения Риббентропа или Розенберга, даже высказывавшиеся порой рекомендации таких зарубежных политиков, как Муссолини, Хорти и Лаваль, — были напрасны. Регулярные встречи с руководителями государств-сателлитов, которые становились все реже по мере того, как продолжалась война, — это было всё, что осталось от политики, но, по сути, и они не имели никакого отношения к политической деятельности, сам Гитлер метко окрестил их «сеансами гипноза». Эту эволюцию венчает ответ, который он дал представителю МИД в ставке, послу Хевелю весной 1945 года на его предложение использовать последнюю возможность политической инициативы: «Политика? Я политикой больше не занимаюсь. Она мне так противна»[343].
В остальном же он самым противоречивым образом обосновывал свою пассивность изменениями обстоятельств; в те времена, когда военная удача была на его стороне, он считал, что время работает на него, в периоды невезения он опасался ослабления своих позиций на переговорах: «Он считает себя пауком-крестовиком, — цитировали его заявление времён второго этапа войны, — который выжидает полосу везения, надо лишь быть готовым и иметь к этому моменту под рукой всё необходимое». В действительности за такими картинами он скрывал своё непреходящее подозрение к политике вообще, её ставки представлялись ему слишком маленькими, её успехи слишком пресными, в ней не было той огненной магической субстанции, которая превращала успехи в триумфы. В различных высказываниях военных лет проходит его идея, что надо «самим отрезать себе возможные линии отхода… тогда воевать легче, а решимость крепче»[344]. Политика, как он теперь считал, была не чем иным, как «возможной линией отхода».
Отказавшись от политики, Гитлер вернулся и на былые принципиальные идеологические позиции. Та жёсткость его образа мира, которая так долго оставалась скрытой благодаря его безграничной тактической и методической подвижности, теперь стала вновь проявляться во все более резких формах. Война положила начало процессу окостенения, который стал вскоре захватывать всю его личность и парализовывать все её реакции. Уже неофициальное распоряжение Гитлера, отданное им 1 сентября 1939 года, в день начала войны, подвергнуть всех неизлечимо больных эвтаназии было тревожным признаком[345]. Наиболее осязаемой формой этого процесса стало маниакальное усиление антисемитизма, который сам по себе был проявлением мифологизирующего искажения сознания: в начале 1943 года он заявил в разговоре с одним зарубежным гостем: «Евреи — естественные союзники большевизма, они претенденты на те места, которые освободятся в случае большевизации при ликвидации нынешней интеллигенции. Поэтому чем радикальнее меры против евреев, тем лучше. Предпочтительнее выдержать саламинское морское сражение[346], чем ждать схватки с неясным исходом, лучше сжечь за собой все мосты, ибо еврейская ненависть всё равно будет колоссальной. В Германии… нельзя повернуть назад с однажды избранного пути»[347]. Его чувство, что он вступил в окончательную великую битву, явно усиливалось, эсхатология, по его мнению, не знает фигуры дипломата.
343
Из записи одного из старших офицеров генштаба, опубликованной в: Kriegstagebuch des OK.W (KTB/OKW), Bd. IV, Т. 2, S. 1704; приведённую выше реплику Гитлера см.: Hitlers Lagebesprechungen, S. 862.
344
Высказывание в ходе беседы с членами регентского совета Болгарии в замке Клесхайм 16 марта 1944 г., цит. по:
345
Это распоряжение было отдано в виде письма следующего содержания:
346
Поворотное сражение в ходе греко-персидской войны (500–449 гг. до н.э.), происходило в 480 г. до н.э. в Саламинском проливе. —
347
Из беседы с маршалом Антонеску 13 апреля 1943 г., см.: