Коротышка, недоуменно заморгав, завопил:
— Ах ты долбанный член, твою мать!
Рыжий и третий ирландец схватили Пеллэма за руки, а Дрю осыпал градом ударов ему лицо и живот. Когда Пеллэма наконец отпустили, он просто закрыл лицо руками и снова рухнул на пол.
— Ну, теперь спеси у него поубавилось, — со смехом заметил рыжеволосый.
— Джеко, пора сматываться.
Достав пистолет, Дрю прижал дуло Пеллэму к лицу. Тот вдруг подумал, что всегда относился с недоверием к спусковым механизмам пистолетов. Они такие ненадежные, могут сработать от простого дуновения… Нагнувшись к нему, задиристый ирландский петушок прошептал:
— Вот видишь, если ты достанешь мне роль в фильме, я смогу сам драться и все остальное. Дублеры мне не нужны. И пушка у меня есть своя.
Пеллэм застонал.
— Джеко, прострели ему ногу или колено.
— Точно, долбани ему в руку. Бух, бух!
Казалось, Дрю в раздумье.
— Нет, с него и так достаточно. Эти долбанные голливудские гомики, у них кишка тонка.
Снова наклонившись к Пеллэму, Дрю шепнул:
— Помнишь насчет того парня Алекса, о котором ты спрашивал? Он остановился в гостинице «Иглтон» на Девятой авеню. Номер 434.
Пеллэм пробормотал что-то такое, что Дрю принял за «спасибо», хотя на самом деле фраза, которую произнес Пеллэм, не имела ничего общего с этим выражением благодарности.
На прощание дружески пнув его ногой под ребро, Дрю исчез вслед за остальными ирландцами.
— Эй, Томми, — заговорил он, обращаясь к рыжеволосому, — помнишь то место из фильма, о котором я тебе рассказывал?… А ты как думаешь, твою мать, какой фильм я имел в виду?…
Входная дверь захлопнулась. Пеллэм выплюнул выбитый зуб. Тот, казалось, несколько минут громыхал по выложенному плиткой полу, пока наконец не крутанулся в последний раз на месте, после чего окончательно застыл.
20
Кабина лифта спустилась вниз, откликнувшись на вызов, как раз в тот момент, когда шумная орда туристов из Франции заселялась в помпезную гостиницу в Вест-Сайде. Двери открылись.
— Mon dieu![75]
Пылающая жидкость расплавила пластмассовую канистру и выплеснулась огненной волной из кабины лифта в вестибюль.
— Господи Иисусе! — крикнул кто-то.
— А, черт…
Пламя распространялось словно по волшебству. Горящая жидкость разлилась по полу, воспламеняя ковер, кресла, тисненные золотом обои, искусственные каучуковые деревья, столики.
Пронзительным баритоном затрезвонила пожарная сигнализация — старинные механические звонки, сразу же заставившие подумать о том, что система пожаротушения бесконечно устарела. Просторные коридоры наполнились криками. Люди бросились к выходу.
Еще страшнее огня был дым, мгновенно заполнивший все этажи гостиницы, словно его закачали под повышенным давлением. Подача электричества просто прекратилась, и в вестибюле и коридорах, заполненных осязаемым на ощупь дымом, мгновенно наступила ночная темнота.
И, перекрывая отчаянные крики, пронзительный звон сигнализации и топот ног, зазвучал зловещий рев огня.
Гостиница «Иглтон» корчилась в предсмертных мучениях.
Пламя пожирало дешевые ковровые покрытия, за считанные мгновения превращая их из зеленых в черные. Огонь плавил пластмассу с такой же легкостью, с какой он морщил и высушивал кожу. Пламя стремительно поднималось вверх по стенам и плавило лепнину так легко, будто это было сливочное масло. Огонь выплевывал дым, густой, словно мутная вода, и такой же удушливый. С десяток зарубежных туристов задохнулись, загнанные в глухой альков.
Пламя ласково лизало, пламя убивало.
— Merde! Mon dieu! Allez, allez! Giselle, ou es-tu?[76]
Внизу, в банкетном зале, где попытались укрыться три официанта в белых смокингах, произошла внезапная яркая вспышка — все помещение раскалилось настолько сильно, что вспыхнуло, словно одна огромная спичечная головка.
На одном из верхних этажей молодой мужчина, полностью одетый, прыгнул в наполненную до краев ванну, мудро рассудив, что вода его защитит. Два часа спустя пожарные, вымотанные до предела, обнаружили то, что осталось от его тела, в воде чуть ниже температуры кипения.
Одна женщина, объятая паникой, распахнула настежь дверь своего номера, и хлынувший поток кислорода мгновенно привел к взрыву, поглотившему ее. Последний предсмертный крик несчастной, вырвавшийся языком пламени у нее изо рта, не имел ничего общего со звуками, которые издает человек.
Один мужчина, спасаясь от неудержимо надвигающейся стены огня, выпрыгнул из окна пятого этажа. В полной тишине он элегантно упал на крышу стоявшего перед подъездом желтого такси. Все шесть стекол машины мгновенно стали матовыми, словно покрылись изморозью.