После засушливого Карру район Кейптауна кажется таким зеленым. Склоны холмов, спускающиеся к морю, почему-то напоминают мне Алжир, который находится на другом конце Африканского континента. Наверное, из-за виноградников. Впрочем, и климат, должно быть, такой же, вроде средиземноморского — жаркий и влажный летом, дождливый и холодный зимой. Зато купаться здесь, говорят, очень плохо: воды Атлантического и Индийского океанов, встречающиеся у берегов Кейптауна, во все времена года обжигают холодом.
Окрестности аэропорта Луиса Боты, где мы приземляемся с наступлением сумерек, поражают своим великолепием. Это ничуть не похоже на Трансвааль, кажется, будто ты попал совершенно в другую страну.
Однако, насколько мне удалось заметить, здесь тоже неукоснительно соблюдается закон о резервировании работы, хотя и говорят, что законы апартхейда в этой провинции не так свирепы, как в иных местах.
За рулем багажных тачек нет ни одного африканца. Зато множество подсобных рабочих и носильщиков, снующих вокруг нас, не черные, а метисы — «капские цветные», как их именуют здесь[32].
У некоторых кожа совсем белая, а глаза зеленые, как у кубинских мулатов, лишь курчавые волосы выдают порой их происхождение.
Уже в аэропорту замечаешь, что и белые здесь по своему внешнему виду сильно отличаются от трансваальцев, большинство нынешнего белого населения Кейптауна английского происхождения. Многие мужчины в шотландских шортах до колен, курят трубки на манер отставных майоров из английской колониальной армии в Индии.
Сажусь в автобус, который идет в Кейптаун. Рядом со мной усаживается молодой человек с большой сумкой, на которой значится «Люфтганза», западногерманская авиакомпания. Оказывается, он немец, но уже три года живет в Южной Африке. «Сюда за последнее время приехало много немцев, — рассказывает он. — Не знаю почему, по мы с африканерами нашли общий язык». Он не знает, а я-то знаю. Странно, до чего живуча нацистская мораль.
Проезжаем мимо порта; несмотря на блокаду, там кипит жизнь, полно больших кораблей со всех концов света, даже не хватает места у причалов.
Центр города невелик: несколько высоких зданий, магазины, сосредоточенные вокруг Эддерли-стрит, самой большой и оживленной улицы, берущей начало в парке, расположенном у подножия горы, и круто обрывающейся у самого моря. Параллельно ей идут несколько улиц с низкими домиками в голландском стиле, с деревянными балконами вдоль всего второго этажа и крытыми террасами. Люди живут на виллах среди сосен и дубов, покрывающих холмы, которые ползут вверх, к Столовой горе.
Отель, в котором я устроилась, очень симпатичен. Хозяйка не похожа на спесивого, самодовольного босса из «Гран Насьоналя» в Йоханнесбурге. Да и вообще не заметно, чтобы белые здесь так тесно сотрудничали с Особым отделом, как это часто случалось, там. Мне не задают лишних вопросов, не спрашивают, откуда я приехала, зачем и куда собираюсь ехать дальше. Вся прислуга, как женщины так и мужчины, — метисы, и вид у них не такой испуганный и забитый, как у прислуги в «Гран Насьонале».
Спускаюсь в ресторан и заказываю дюжину прославленных устриц Мосселбай, лангуста и белое вино. Не знаю почему, но окружающие взирают на меня с изумлением. Может, здесь не принято, чтобы девушка ходила в ресторан одна? А вернее всего, из-за вина. Женщинам не полагается пить на людях. Но мне все равно, не обращая внимания на инквизиторские взгляды благонамеренных семейных граждан и пристальный интерес оживившихся одиноких господ, я не спеша предаюсь своему безобидному пиршеству и пью великолепное кейптаунское вино за более чем умеренную плату в один ранд (семь франков). Что и говорить, белым здесь живется совсем неплохо!
Попробовала выйти на улицы Кейптауна. Но так же, как и в Йоханнесбурге, ночью здесь пустынно. Ни одного прохожего, лишь пронизывающий ветер разгуливает по улицам. Навстречу мне попались подвыпившие моряки-метисы с бутылками в руках, но они не окликнули меня, сделав вид, будто вообще не заметили. Они прекрасно знают, чем это пахнет — попытка познакомиться с белой при существующем законе о борьбе с безнравственностью. Мне рассказывали, что редко кто из цветных пробовал установить какие бы то ни было отношения с белой женщиной. Обычно бывает наоборот: белые, чаще всего полицейские, насилуют и увозят на машинах метисок и африканок, а потом являются в полицию и заявляют, будто те приставали к ним. И бедняжкам приходится платить штраф или, того хуже, отправляться в тюрьму.
Лучше уж пойти спать, чем смотреть второсортные американские фильмы, которые идут во всех кинотеатрах без исключения. Мебель в моей комнате старомодная и непритязательная. Кровать простого дерева, покрытая огромным пуховиком, маленький столик, ночной горшок и массивная Библия на африкаанс и на английском. Безошибочная тактика, я поддаюсь ей, открываю Библию и заканчиваю свой день чтением Ветхого завета.
Наутро погода стоит отличная. Горничная, которая приносит мне завтрак и утренние газеты, спрашивает, откуда я. И так как я отвечаю «из Франции», она робко продолжает расспросы (в Йоханнесбурге никто не осмелился бы этого сделать): — А во Франции тоже апартхейд? — Я отрицательно качаю головой, а она снова спрашивает: — Значит, в других странах этого нет? — Нет, нигде нет, — отвечаю я. — Несчастные мы, — говорит она на прощание и уходит.
Говорят, что кейптаунская газета на африкаанс «Ди Бюргер» не такая реакционно-расистская, как «Ди Фадерланд» или «Ди Трансвалер», издаваемые в Трансваале. Из утреннего выпуска «Кейп Таймс» на английском языке узнаю, что господин Бота, министр экономического развития, заявил вчера в парламенте, что все предпринятые меры лишь начальный этап апартхейда, ибо («как все революционные идеи, апартхейд не остановится в своем развитии». В настоящее время апартхейд ввели в церкви, в театре и на спортивных площадках, теперь очередь за торговыми предприятиями. Сомневаюсь, чтобы подобная мера могла быть претворена в жизнь. Что станется с внутренним рынком, «ели число покупателей убавится на двенадцать миллионов?
В рубрике происшествий читаю, что двое белых детей двенадцати и тринадцати лет убили из карабинов рабочих-негров, работавших на ферме их отца: они будто бы не узнали тех и «сочли подозрительными». Детей поздравляли с меткими выстрелами.
Мне дали телефон одного молодого дипломата, который может оказаться полезным, звоню ему. Большинство дипломатов, аккредитованных в Южной Африке, довольно враждебно настроено по отношению к апартхейду.
Парламент находится в Кейптауне, но так как парламентская сессия закончилась, посольства вместе с правительством вскоре вернутся в Преторию, административную столицу страны.
Молодой дипломат назначил мне свидание лишь во второй половине дня, и я решила погулять по улицам Кейптауна. Город лениво растянулся среди цветущих садов, между Столовой горой и огромным заливом, в котором смешивают свои воды два океана. Пересекаю малайский квартал с мечетями. До чего же странно видеть здесь мечети! В Дурбане я снова увижу их, большая часть индийского населения там — мусульмане. Девочек, которых я фотографирую, зовут Фатима, Зубида, Муния, а женщины скрываются во дворе за высокой стеной, словно где-нибудь в арабской стране.
Возле порта есть нечто вроде барахолки и цветочного рынка под названием «Грэнд-Парейд». Торгуют там метисы. Пожилые англичане на пенсии приходят сюда за цветами, самые красивые цветы — протеи, их называют «Sugar Bush», так же, как и «Springbox» (что-то вроде газели) — это эмблема страны.
Основные покупатели — африканцы, которые приходят на рынок в поисках старой одежды. Одеты они гораздо хуже, чем африканцы Йоханнесбурга, подражающие, особенно по воскресеньям, несколько крикливой, но тем не менее элегантной моде американских негров, здешние же африканцы ходят чуть ли не в лохмотьях, вместо ботинок на ногах у них самодельные тапочки из автомобильных покрышек.