Прогуливаемся в небольшом лесочке. Всюду возлежат парочки студентов, которым наше появление явно не по вкусу. Потом идем пить молоко на маленькую ферму. Весело переговариваемся. Я решила исследовать дом, и здесь все та же картина: африканцы в неизменных мешках из-под картошки вместо всякой одежды среди коров и навоза.
Говорим о Юго-Западной Африке, этой огромной пустынной территории, где сосредоточены алмазные рудники. В 1920 г. по мандату Лиги наций она была передана Южной Африке «во имя блага и экономического процветания ее народа».
Две африканские страны, Эфиопия и Либерия, состоящие в Лиге наций, возбудили в Международном суде в Гааге дело против ЮАР, обвинив ее в том, что она не выполнила своих обязательств, незаконно захватив Юго-Западную Африку. То, что творится сейчас в этой бывшей немецкой колонии, еще хуже того, что происходит в самой Южной Африке.
Профессор рассказывает, что африканцев расселили там по резерватам на самой границе с пустыней Калахари, занимающей четвертую часть всей территории страны. «Некоторые из них, например бушмены, живут в пещерах, как в каменном веке. Остальная часть страны занята алмазными рудниками или заповедниками диких зверей».
В., недавно посетивший Юго-Запад (для этого требуется специальное разрешение, которого очень трудно добиться), рассказывает, что жизненный уровень тамошних африканцев, на его взгляд, в десять раз ниже жизненного уровня южно-африканцев. «А между тем, страна эта необычайно богата: именно там добываются самые лучшие в мире алмазы. Претория и там намеревается создать бантустаны, несмотря на отрицательное отношение к ним международного общественного мнения».
Стреенкамп телеграфировал из Йоханнесбурга местному директору Южно-Африканского фонда, чтобы тот познакомил меня с («прелестями» «раздельного развития» в Капской провинции. Зовут его Дикерсон (но очень скоро он попросит называть его запросто старина Дики), это довольно высокий тип с красным носом, смахивающий на доктора Мэгу, близорукого старикашку из американских мультфильмов. Он англичанин, служил в свое время майором в Индии.
— Я не фанатик. Предпочитаю золотую середину, — любит повторять он. — Мне нравятся африканцы, они все равно что добрые домашние псы.
На самом же деле совесть у Дикерсона не так уж чиста, особенно по отношению к метисам, хотя он очень сожалеет, что и на них теперь распространяются законы апартхейда. Но он любит жизнь и потому твердит: «Ничего не поделаешь, раз уж в этой стране все так устроено». А страну эту он любит всей душой. Как и у большинства южно-африканцев, у него просто слезы навертываются на глаза при виде какого-нибудь нового сорта протеи или цепи зеленых гор, как будто устремляющихся на приступ Столовой горы. Вот потому-то он и работает в Южно-Африканском фонде. «Не хочу, чтобы весь мир ополчился на нас и чтобы такую страну, о которой можно только мечтать, уничтожили».
Сегодня день пожертвований. Один старый врач из африканеров, который вышел уже на пенсию, принес в дар сорок три ранда (триста франков). Узнав, что я француженка, он решил, видимо, сделать мне приятное, заявив: «В мире было только три великих человека: Гитлер, Фервурд и де Голль». Затем начинает говорить что-то невообразимое; из всей его речи мне запомнилось лишь одно: Германия правильно сделала, объявив войну всему миру, потому что все пытались унизить и обокрасть ее. Я не удержалась и сказала ему, что Гитлер был преступником. Тогда он начал кричать:
— Гитлер не убивал людей. Его оклеветали евреи.
Потом вдруг успокоился и ласково сказал:
— Если бы я был молодым, я поступил бы так же, как немцы, я объявил бы войну всем странам. Хотя бы африканским. Для нас это единственный выход. Нас тоже не понимают и унижают. Мы так же, как немцы, бьемся, стараясь спасти западную цивилизацию, а нас не понимают, не понимают…
Старый врач весь позеленел, и секретарша Дикерсона, голландка, до того испугалась, что принесла ему стакан воды.
Дикерсон предлагает мне посетить один завод, на котором работают тысяча восемьсот метисов. Кроме меня были и другие приглашенные: старая полусумасшедшая ирландка в капоре и белом муслиновом платье, издательница одного голландского журнала, которая по-видимому, маскируется вроде меня, и немецкий промышленник из Гамбурга, «хорошо знававший Францию в сороковых годах». Он в полном восторге оттого, что ему представилась возможность поговорить по-французски, «он обожает этот язык».
Германия, — замечает он, — уже вложила в предприятия Южной Африки более двенадцати миллионов фунтов стерлингов (28 миллионов франков) и будет продолжать в том же духе. Впрочем, цель его пребывания здесь в том и состоит: развивать германо-южноафриканское сотрудничество. «У нас столько всего общего». Он кладет мне руку на плечо и тоже начинает пугать меня коммунистической и китайской опасностью. «Вы слышали, что произошло в Танзании? Этот Ньерере, он же китаец».
Завод, на который мы пришли, принадлежит фирме ВМС (British Motor Саг). Здесь собирают автомобили марки «остен» и «БМВ»[33]. Ходим по разным цехам. У многих рабочих кожа совсем белая, они выполняют высококвалифицированную работу. Но так как согласно недавней переписи населения их отнесли к категории цветных, платят им теперь, как всем метисам, т. е. значительно меньше того, что полагается по их квалификации.
Большинство рабочих получает семь фунтов стерлингов в неделю (девяносто восемь франков). Управляющий заводом, шотландец по происхождению, говорит, что закон о резервировании работы очень мешает ему. «Некоторые рабочие могли бы стать техниками. А нам приходится приглашать иностранцев, которые по деловым качествам часто уступают нашим».
Беседую с молодым мастером, метисом. В Кейптауне, где законы апартхейда не касались в такой степени метисов, работу электриков, маляров, плотников могли выполнять не только белые. Теперь это случается все реже и реже. Мастер, о котором идет речь, работает на заводе десять лет, он руководит электромонтажными работами и получает всего сорок фунтов стерлингов в месяц (пятьсот шестьдесят франков), тогда как белый, выполняющий такую же работу, получает тридцать фунтов стерлингов в неделю (тысячу шестьсот восемьдесят франков в месяц).
Дикерсон говорит мне: «С метисами все в порядке, они входят в профсоюз». Я спрашиваю молодого мастера, как называется его профсоюз. Под пристальным взглядом босса он опускает глаза и нехотя отвечает:
— Профсоюзы небелых не признаются законом. А в профсоюзы белых нас не принимают. Но мы заключили коллективное соглашение сроком на три года.
Позже, воспользовавшись тем, что мои спутники отошли подальше, я спросила мастера, есть ли какой-нибудь смысл в этом соглашении.
— Никакого, — ответил он. — Говорить о своей работе мы можем, но при одном условии — не бастовать. Если начнется забастовка, соглашение потеряет всякую силу. Кроме того, обсуждать рабочие вопросы можно только в рамках закона о резервировании работы.
Я торопливо спрашиваю его, много ли рабочих состоит в САКТУ, многонациональном профсоюзе?
Он испуганно смотрит на меня. Я говорю ему, что на меня можно положиться. «Всех, кто входил туда, арестовали», — говорит он и возвращается к своим делам. Я догоняю остальных, и мы идем в столовую, где можно пообедать за десять центов (семьдесят сантимов): тарелка риса, рагу, пирог из проса. Нам предлагают попробовать. Проглотить хотя бы кусочек такого пирога нет никакой возможности, по виду и на вкус он скорее похож на скверного качества клей. «Восхитительно», — шепчет в упоении ирландка. Я советую ей захватить несколько кусков, чтобы полакомить своих внуков.
Управляющий рассказывает, что метисы превосходные работники.
— Конечно, — подтверждает Дикерсон, — это не то что недалекие банту[34].
Немецкий промышленник из нашей группы настойчиво уговаривает нас посетить фарфоровый завод, наполовину немецкий, наполовину южно-африканский, акционером которого он состоит. «Вы увидите, мы делаем более тонкий фарфор, чем в Люневиле. Раньше завод этот принадлежал французам, тогда он выпускал всего сто двадцать тонн продукции в день. А у нас он выпускает сто восемьдесят тонн». Что правда, то правда, только есть одно «но»: у французов работали взрослые люди. А немцы внедрили новый метод: они приняли на завод четыреста подростков-метисов (многим из них не исполнилось и пятнадцати лет), которые своими детскими руками работают с невероятной быстротой.
33
На заводе, который за день выпускает сто машин, работает тысяча восемьсот метисов и двести белых.
34
В действительности дело обстоит так: день ото дня все сильнее становится нажим со стороны руководителей предприятий и англоязычной прессы, которые требуют большей гибкости в применении законов о резервировании работы, так как на заводах остается все меньше белых рабочих, все хотят работать только в администрации. Правительство вынуждено было даже признать, что для выполнения пятилетнего экономического плана, который предполагает ежегодное увеличение продукции на 5 %, необходимо решить проблему нехватки квалифицированной рабочей силы. Точных данных о числе цветных безработных не существует, но известно, что среди белых нет и 1 % безработных. Кризис рабочей силы резко ощущается на железных дорогах. По предварительным данным, ежегодно будет недоставать пятидесяти тысяч квалифицированных рабочих. Между промышленниками и Националистической партией ведутся споры по этому вопросу. Националистическая партия совершенно официально заявляет: «Нас не заставят повернуть вспять, закон для этой страны остается один: цветные не должны быть квалифицированными рабочими». На самом же деле предпринимателям зачастую предоставляется полная свобода действий, но при одном условии: небелые не должны получать за свою работу наравне с белыми. Стало известно, например, что в железнодорожной сети и почтово-телеграфном ведомстве, где недостаток в рабочей силе ощущается довольно остро, на многое стараются закрывать глаза. Так, сорок метисов было принято на работу в железнодорожное управление в Дурбане. Это вызвало большое недовольство профсоюзов белых железнодорожников. Но правительство и без того не собирается слишком часто прибегать к подобным мерам и делает все для увеличения иммиграции. Министр этого департамента совершил в 1964 г. большую поездку по Европе, стараясь завербовать как можно больше рабочих. В настоящее время, несмотря на то что каждый триместр приезжает около трех тысяч человек, этого все еще недостаточно для выполнения плана заселения, намеченного лидерами Националистической партии. Иммиграция способствует проведению политики апартхейда, ибо вновь прибывшие белые очень скоро становятся ярыми сторонниками расовой политики.