Далее начинается Уади-эль-Араб. Вид берегов снова переменяется: горы возвышаются теперь на западном берегу, а с восточной стороны каменный берег становится совершенно плоским; однако же и на западной стороне, на известном расстоянии, встречаются невысокие холмы, покрытые желтым песком пустыни, нанесенным господствующими там северо-западными ветрами на противоположную часть цепи гор. Эти пески, равняющиеся вышиною с хребтом низших гор, перелетают через них и сыплются по восточной их отлогости, что составляет прекрасную противоположность с темным цветом гор возвышеннейших; на западной стороне ряд акаций увенчивает берег на самом углу его ската, а на восточной стороне растут мелкие пальмы и видны малые домики, сделанные из соломенных плетней, и землянки, рассеянные в разных местах. Здесь более жизни; население многочисленнее; персидские колеса скрипят целую ночь. В этой стране видно менее крокодилов.
Ночи в Мубин прекрасны. Часто после дня, в продолжение которого сильный ветер помрачает горизонт густыми туманами и песчаными тучами, наступает великолепное захождение солнца. Яркий блеск его лучей, висящие над ним мрачные и пасмурные облака и ясное лазуревое небо представляют великолепные картины, которые, беспрестанно изменяясь, являют самые величественные красоты на краю горизонта. Солнце рассеивает в воздухе блестящие и в других местах невиданные краски; песок пустыни, кажется, пламенеет живым розовым огнем; горы кажутся возвышеннее и горделивее. Это очаровательное явление природы нередко приводило нас в восхитительное изумление. Но зачем нельзя далее наслаждаться сладостным очарованием? По захождении солнца вдруг наступает пронзительный холод и мрак; ветер утихает, тучи исчезают, небо прочищается, и горизонт, принимая новый вид, облекается новыми красотами. Как прекрасен свет луны! Как величественны сияние звезд и вид неба! Как прозрачен воздух! Кажется, небесный свод являет здесь взорам смертных самые тайные свои сокровища; на светлом щите месяца будто читаешь и узнаешь новые предметы; горящие пылким огнем небесные светила здесь, кажется, говорят страннику, что каждое из них есть особенное солнце.
Никогда не забуду одной из сих великолепных ночей, проведенных мною в Шейх-Абд-эд-даиме, где я был приятно растроган следующим происшествием. Несколько лет тому назад жил там шейх, который постами, набожностью, ворожбою и странною своею одеждою приобрел необыкновенную славу во всей окрестности. Подобные святоши почитаются в этой стране простым народом за вдохновенных и имеющих общение с небесами. После смерти они идут прямо в рай, где в награждение за страдания, ими претерпенные, получают в обладание шестьдесят великолепных чертогов; каждый вмещает в себе по 60 прекрасных и чистых дев, из которых если бы одна явилась во время ночи на небе, то озарила бы весь мир светом, равным солнечному[221]. Шейх, о котором я говорю, по смерти был погребен в том же доме, где проводил жизнь свою; окрестные жители пристроили к дому навес, который устлали рогожами из пальмовых листьев, и ныне сюда собираются на молитву. Белое знамя, эмблема покойного, развевается над навесом, и глиняная лампада разливает бледный свет свой.
Плененные очаровательностью величественной ночи, мы без всякой цели блуждали по песчаному пространству (в Уади-эль-Араб), лежащему между Нилом и Ливийскою цепью, как вдруг издали приметили блеск лампады. Мы направили путь к тому месту и, прибыв, сели отдыхать на рогожах; в это время входят в шалаш два прекрасные юноши: младший, бросясь на колени, начал молиться по восточному обычаю. Между плачем и стонами я различал выговариваемые им слова: «Отец, мать, милосердие, каим-мекам». Старший, сидя в отдалении, казалось, погружен был в глубокую задумчивость и, посмотрев несколько времени блуждающими взорами на своего брата, также начал плакать. Любопытство наше возросло до величайшей степени, тем более что юноши нас вовсе не примечали. Мы сидели в другом углу навеса, куда не проницали слабые лучи лампады. Желая узнать причину их горести, я позвал старшего, казавшегося умереннее в своей печали: внезапный звук голоса сначала встревожил их; но вскоре, приметя нас, старший привстал и, смотря на турецкое наше платье, приблизился с боязнью. Я спросил его, откуда они и что причиною их горести, и узнал, что они сыновья погребенного здесь шейха, пришли с восточного берега Нила полить водою находящийся возле дома небольшой садик, который покойник с лишком двадцать лет возделывал собственными руками и оставил им в наследство. Садик был засеян ячменем и фасолями; восемь пальмовых деревьев, насажденных на берегу реки, принадлежали к нему. Столь малое имущество едва достаточно было на прокормление их матери; невзирая на то, следовало заплатить паше 15 пиастров подати. Жестокий арнаут, каим-мекам деревни, всеми средствами побуждая мать их к уплате этой суммы, наконец посадил сыновей в тюрьму. Четырнадцать дней пребывали они в заключении, и между тем мать тщетно старалась достать денег. Суровый арнаут, не получая их, дал матери сроку еще два дня, угрожая в противном случае отсчитать каждому из ее сыновей по сту курбачей[222]. По прошествии срока арнаут, не видя денег и желая доказать матери верность своего слова, исполнил свои угрозы и объявил, что если к завтрашнему дню не будет денег, то он велит им дать еще по 80 палочных ударов по пятам — число, обыкновенно употребляемое на Востоке. Чувствительная мать не в состоянии была перенести мучений, претерпеваемых ее детьми. Слезами, просьбами и предстательством шейха деревни склонила она немилосердного турка вместо детей заключить самое ее в темницу, где она готова испытать всевозможные страдания для сохранения невинных существ, которые ей обязаны жизнью. Каим-мекам отсрочил платеж долга на месяц, угрожая матери строжайшим наказанием. «Что же теперь думаете делать?» — спросил я. «Постараемся продать нынешний сбор фиников с наших пальм и хлеб из этого садика, — продолжал юноша, — пойдем в Ассуан, дорогою будем питаться милостынею, а там поищем службы на судах». Вот каким образом турки собирают недоимки!
Это повествование сильно нас тронуло. Младший брат, мальчик лет двенадцати, прилежно слушал и плакал беспрестанно. Мы душевно радовались, что могли облегчить участь несчастного семейства, и охотно собрали между собою малу сумму на заплату их долга. Отдавая им деньги, сказал я: «Завтра снесите это каим-мекаму и выкупите вашу мать». Невозможно описать благодарности, возбужденной в сердцах юношей этим малым подаянием! Они бросились к нам в ноги, хотели целовать наши руки, и младший, встав с земли, стремглав побежал к белому знамени своего отца, начал лобызать его и с детскою откровенностью сказал: «Святой наш отец, взирающий на лицо Властителя миров, предстательствуй за них, да вознаградит он им тысячекратно и да умножит их знаменитость в их долине!»[223]. Трогательное соединение суеверия с родительскою любовью! Возвратясь на берег к нашему шатру, увидели мы этих двух юношей, приближающихся к Нилу; взяв в руки небольшую колоду, пустились они вплавь на другую сторону.
Уади, или долина, Мальки имеет вид гораздо приятнее, нежели лежащая перед нею страна; в Харабасе находится множество пальмовых деревьев на западной стороне реки. Нил в этих местах весьма мелок, и отмели продолжаются почти до острова Тумас, за Дерром. Река поворачивает и течет на довольно большом пространстве к западу небольшими, по многочисленными изгибами. В одном из них, между двумя поворотами реки, построен Дерр, столица всей Нубии и местопребывание кашефа, или правителя страны. Город этот находится в 45 часах от острова Филе и от границы Египта. Он построен, так сказать, в пальмовом лесу, продолжающемся вниз по течению реки. Домы, скрывающиеся между деревьями и рассеянные на пространстве почти полуторы мили в длину, гораздо лучше построены, нежели в других местах. Однако ж та часть, которую, собственно, можно назвать городом, имеет такие же улицы, как в других городах Верхнего Египта. Здесь находится небольшой хан[224], есть порядочная мечеть арабской архитектуры и две или три лавочки, в которых турецкие солдаты, стоящие здесь в гарнизоне, продают грубое полотно, стеклянные бусы, медные перстни, цветные суконные обрезки и другие мелочи. Число жителей простирается до трех тысяч. Домы нынешних обитателей построены из несженного кирпича и доселе сохраняют покатость наружных стен, наподобие бруствера, которая у древних египтян называлась талус. Без сомнения, это делается не в подражание древних зданиям и храмам, ибо мусульманин стыдился бы подражать неверным; но в этих странах ни одно обыкновение, ни один порок, ни один предрассудок, как ни один камень, не исчезают. <…>
221
Замечательно, что эти святоши ходят нагие в странах, где жители носят одежду; в Нубии же, напротив того, одеваются в странные одежды, сшитые из разноцветных лоскутьев сукна.
223
Вся Нубия, как сказано, разделяется на долины, уади, и жители думают, что во всех странах есть Нил и весь мир разделяется на долины.