Утром мы поздоровались с вежливым равнодушием, выпили кофе в салоне, а затем отправились в Сити-Холл. Служащая посмотрела мой паспорт и водительские права Энджи. Мы заполнили заявление, в котором под присягой сообщили, что мы свободны от всех супружеских обязательств. Служащая выписала нам разрешение на заключение брака. Энджи сказала мне, что ночью она позвонила Сину Сэндерсу и проинформировала его о своем решении выйти замуж. Тот должен был подготовить необходимые документы через нотариуса в Лас-Вегасе. Выйдя из Сити-Холла, мы отправились к этому нотариусу. Его контора представляла собой комнату на первом этаже с балконной дверью, выходившей прямо на тротуар. Сэндерс, видимо, продиктовал текст документов этому заспанному законнику, я подписал все бумаги, которые он мне представил. Я навсегда и безотзывно отказывался от состояния Энджи Фергюсон. В случае ее смерти или возможного развода я обязался полностью подчиниться ее воле, которую она укажет в завещании. Я чувствовал себя на удивление легко и несколько обманутым, но повторял себе, что мое поведение было элегантным и что в любом случае выбора у меня не было. Затем мы прибыли в веддинг чапел. Нас приветствовал хозяин с приличествовавшей случаю улыбкой. Улыбка была столь же радостной, как и мраморная плита.
— Мы были здесь вчера вечером, — сказала Энджи, — Мы хотели бы пожениться.
Он проверил документы и решил, что они соответствовали закону. Он пригласил нас в маленький зал, который помпезно назывался часовней. Подошел священнослужитель, застегивая на ходу свою куртку. Мы были первыми клиентами этого дня. Два наших свидетеля — уж не те ли самые, кого мы видели здесь вчера? — походили на героев музыкальной комедии. Священнослужитель спросил меня, хочу ли я взять в жены Энджи Фергюсон. Я ответил ему энергичным «да». Затем он спросил у Энджи, хочет ли она взять в мужья Эрика Ландлера. Она твердо произнесла «да». Мы обменялись одолженными нам кольцами, которые вернули при выходе. От вспышки фотоаппарата в глазах появились маленькие желтые квадраты. Фотограф спросил у нас адрес, на который можно прислать наши портреты. Затем нам вручили свидетельство о браке, и с этого момента я стал мужем богатой американки. На улице я задержался на грязном тротуаре и задумался. Как себя вести дальше? Поцеловать ее, поздравить? Решил поцеловать в лоб. Она отпрянула.
— Ладно, — сказала она — Дело сделано. Возвращаемся в отель, а оттуда едем в аэропорт. Я найму самолет-такси, и мы отпразднуем наш брак на ранчо.
Она чмокнула меня в щеку:
— Начинать всегда трудно, но мы будем счастливы!
Я представил себе дядю Жана. Если бы он только слышал, что я отправляюсь на самолете на ранчо моей жены…
В отеле Энджи спросила меня, не хочу ли я позвонить дяде, чтобы рассказать о нашей свадьбе. У меня появилось нехорошее чувство, что она читала мои мысли.
— Позже, я должен предупредить его осторожно. Для французов женитьба — дело очень серьезное. Дядю надо щадить в его-то возрасте.
Она обвила руками мою шею:
— Да, у вас там другой ритм жизни. Франция очаровательна, я предпочитаю ее Греции. Попытаемся же быть счастливыми, Эрик. Мы будем терпеливо строить наше будущее. А если не получится…
И с улыбкой добавила:
— Но я верю в то, что получится.
У меня начался испытательный срок. Меня могли прогнать, отправить во Францию, в прежнюю жизнь. Но словно бросая вызов, я решил прочно войти в жизнь Энджи. Я сделаю все, чтобы стать ценным работником на фирме и образцовым мужем. Безупречным в личной жизни, элегантным и вежливым работягой. Мне придется драться, добиваться профессионального и личного успеха. Перед зеленым огнем светофора можно переходить улицу, и я сказал себе: «За работу», — и поцеловал наследницу.
Около полудня мы приземлились на комфортабельную посадочную полосу неподалеку от ранчо. Я увидел большой белый дом, служебные постройки, по всей видимости конюшни. Ковбои разъезжали на лошадях. Для меня, выросшего в пробках парижанина, клиента маленьких кинотеатров, фаната Богарта[16] и любителя объявлений в газете «Либерасьон», это походило на телесериал. Здесь мы очутились непосредственно в атмосфере Саутфорка. Я стал опасаться за свой разум. Я бросил взгляд на Энджи. Она казалась еще более белокурой, чем обычно, была бледна и скрывала глаза за солнечными очками.
Самолет резко затормозил на блестевшей от солнца бетонной полосе. Нас ждал джип. Слуга-мексиканец вышел к нам навстречу и занялся нашим багажом, который выгрузил из грузового отсека пилот самолета. Мы сели в машину и спустя десять минут подъехали к открытым воротам «Золотого Дождя». Мы проехали по дороге, покрытой гравием, и остановились перед коренастым и приятным на вид домом. Я вышел из джипа, мои ноги и душа были словно налиты свинцом. Я задержался перед впечатляющим входом: неужели это все происходит со мной на самом деле?..
Энджи поцеловала меня:
— Я рада. Надеюсь, дом вам понравится.
Холл был шикарен. Большие блоки камня блестели, внутренняя лестница вела на площадку второго этажа, где должны были находиться комнаты. Навстречу нам вышла молодая женщина.
— Это Кармен, моя горничная. — сказала Энджи.
А затем повернулась к девушке.
— Кармен, это мой муж, мистер Ландлер.
— Добрый день, сеньор.
Она разглядывала меня с живым интересом.
— Эрик, — сказала Энджи, — пойдемте, я покажу вам нашу спальню. Это очень приятная комната. Если вы боитесь внезапно оказаться в постели с незнакомой женщиной, хоть она вам и жена, можете занять комнату по соседству.
Что она от меня ждала?
Комната Энджи была простенькой и шикарной, посредине стояла одна кровать, у окна находилось трюмо. В комнате были торшеры, глубокие кресла. За дверью — ванная комната.
— Взгляните…
За другой дверью была еще одна симпатичная комната.
Она потащила меня к окну, и я увидел равнину, на которой местами росли одинокие кусты. Впереди расстилалось свободное пространство до синевших вдали гор.
— Красиво, не правда ли? Как африканский пейзаж.
— Думайте обо мне, а не об Африке!
Я обнял ее и, бессознательно, захотел запустить руку под ее блузку.
— Слишком рано, — сказала она, нежно отстраняясь — Вы сказали: «Думайте обо мне, а не об Африке». Не надо больше повторять мне эту фразу. Вы и Африка связаны между собой в моем мозгу и в моих проектах.
Я решил повести себя нежно и понимающе:
— Ну, конечно, Энджи. Конечно. Для вас Африка — это свобода.
— Для нас, — сказала она. — Для нас обоих…
12
После быстрого обеда Энджи попела меня показать ранчо и его окрестности. Все мужчины, которые попадались нам по пути, конные или пешие, приветствовали нас, слегка сдвигая на лоб свои сомбреро. Я восхищался лошадьми, скакавшими в просторных загонах, и познакомился с кобылой Энджи, белой фурией, словно сошедшей с картины Жерико[17]. Едва увидев меня, она отступила и, встав на дыбы, словно белый гейзер, посмотрела на меня своими выразительными глазами.
— Лаки Герл очень ревнива. Но она к вам привыкнет… Хотите, проедемся немного? Я прикажу приготовить для вас полукровку по кличке Домино.
Предложение прозвучало как любезный приказ. Я отказался. Я хотел играть роль умного пса, но еще не был готов исполнить номер вдвоем на лошади. Я ненавидел верховую езду, у меня была плохая посадка: слишком сильно сжимал колени, выгибал спину, а мои ягодицы натягивались, словно веревки. Энджи выразила сожаление и сказала, что обычно летает на лошади стрелой и испытывает от этого огромное наслаждение. Я слушал ее с недоверием. Мне надо было суметь не показаться смешным и одновременно не оказаться в гипсе.
Ближе к вечеру я уже пресытился новыми впечатлениями, мне больше ничего не хотелось, декор меня раздражал, роскошь опьяняла. Устроившись на краю бассейна, я задумался: следует ли мне изображать из себя мужчину, которому не терпелось поскорее заключить в объятия свою прекрасную жену? Нет, лучше в точности выполнять свое обещание — быть сдержанным и удовольствоваться слегка напряженным ожиданием.
16
Богарт Хамфри (1899–1957) — американский актер, расцвет творчества относится к 40—50-м годам XX века.
17
Жерико Теодор (1791–1824) — французский живописец, создатель романтико-натуралистического направления французской живописи.