— Но талантливый все-таки человек этот Дюмулен! Я считаю, что его стиль — это стиль святого Бернара[258], разгневанного нечестием века!
— Увы, если бы вы знали, матушка, каков святой Бернар этот месье Дюмулен!! Но я не хочу осквернять ваш слух… Одно могу сказать, что такие защитники скорее вредят святому делу! Однако прощайте, дорогая матушка… До свиданья. Итак, караульте сегодня хорошенько, особенно этой ночью… Возвращение солдата грозит бедой!
— Будьте спокойны… Ах, я и забыла. Флорина просила меня уговорить вас оказать ей милость, взяв ее в услужение; вы знаете, как преданно она наблюдала за вашей несчастной племянницей… Я думаю, что можно ее вознаградить таким образом; она тогда еще больше к вам привяжется… да и я буду вам очень благодарна.
— Если она вас хоть сколько интересует, дорогая матушка, то все уже решено… Я беру ее к себе… Пожалуй, она мне будет даже полезнее, чем я думала.
— Тысячу благодарностей за вашу любезность, дочь моя… Не забудьте, что завтра в два часа у нас долгое совещание с его преосвященством[259] монсеньором.
— Я буду точна, матушка… Только, пожалуйста, сегодня ночью удвойте надзор: это охранит нас от большого скандала.
Почтительно поцеловав руку настоятельницы, княгиня удалилась через большие двери кабинета, выходившие на главную лестницу. Несколько минут спустя другим боковым ходом к настоятельнице вошла Флорина. Она с боязливой униженностью подошла к матери Перпетю, сидевшей у стола.
— Вы не встретились с княгиней де Сен-Дизье? — спросила та.
— Нет, матушка: я ждала в коридоре, выходящем в сад.
— Княгиня берет вас к себе на службу с сегодняшнего дня, — сказала настоятельница.
Флорина вымолвила с жестом горестного изумления:
— Меня, матушка? Но ведь я…
— Я попросила ее от вашего имени… Вы согласны, — повелительно заметила почтенная мать.
— Но, матушка, ведь я вас просила…
— Я вам говорю, что вы согласны, — таким решительным тоном заявила настоятельница, что Флорина покорно ответила:
— Я согласна…
— Это приказ господина Родена.
— Я так и предполагала, матушка, — горестно заметила Флорина. — На каких же условиях я туда поступаю?
— На тех же, что и к ее племяннице.
Флорина вздрогнула.
— Итак, значит, я должна буду делать тайные донесения о поведении княгини? — спросила она.
— Да… Вы должны все замечать, все запоминать и обо всем давать отчет.
— Хорошо, матушка.
— Особенно старайтесь подмечать все, что касается сношений княгини с настоятельницей монастыря Святого Сердца… Принимайте во внимание все… Необходимо оградить княгиню от вредных влияний!
— Я буду повиноваться, матушка.
— Вы должны будете постараться узнать, почему сюда доставили, да еще с наставлениями насчет строгого содержания, двух девочек-сирот от мадам Гривуа, доверенной княгини.
— Да, матушка!
— Кроме того, постарайтесь внимательно наблюдать за всем. Впрочем, завтра я отдам вам особые распоряжения еще по одному вопросу.
— Хорошо, матушка.
— Если вы будете как следует вести себя и верно станете выполнять наставления, то я скоро возьму вас от княгини и помещу домоправительницей к одной молодой новобрачной. Это будет прекрасное и прочное положение… конечно, на тех же условиях… Итак, вы поступаете к княгине по личному желанию. Слышите?
— Да, матушка, я не забуду…
— Что за горбатую девушку вы привели с собою?
— Несчастное существо, лишенное всяких средств к существованию. Она неглупа, воспитание выше ее положения, хорошая белошвейка и нуждается в работе. Я сегодня собрала о ней сведения, — они превосходны.
— Она горбата и безобразна?
— Нет, лицо у нее довольно интересное, но она, действительно, плохо сложена.
Казалось, настоятельница осталась довольна сведениями о рекомендуемой работнице, особенно тем, что она кротка и страдает физическим недостатком.
После минуты размышления она прибавила:
— А она неглупа?
— Очень неглупа.
— И без средств к существованию?
— Без малейших.
— А религиозна?
— Обрядов не исполняет.
— Это неважно, — мысленно решила настоятельница, — особенно, если она неглупа, этого достаточно.
Затем она прибавила уже громко:
— А вы не знаете, искусная ли она работница?
258