Продолжение нашего повествования даст ответ на все эти вопросы. Теперь мы скажем лишь одно, что накануне, после долгой беседы наедине с Роденом, Феринджи вышел от него с опущенным взором и скрытным видом.
Помолчав еще некоторое время, Джальма, продолжая следить за кольцами беловатого дыма, выпускаемого им в воздух, обратился к Феринджи, не глядя на него и выражаясь образным и сжатым языком жителей Востока:
— Часы текут… Старик с добрым сердцем не пришел… но он придет… он господин своего слова…
— Он господин своего слова, — повторил утвердительно Феринджи. — Когда третьего дня он пришел к вам в тот дом, куда вас увлекли злодеи для осуществления страшных замыслов, предательски усыпив и вас и меня, вашего верного и бдительного слугу… он сказал: «Тот неизвестный друг, который посылал за вами в замок Кардовилль, направил и меня к вам, принц. Верьте мне и следуйте за мной: вас ждет достойное жилище. Но не выходите отсюда до моего возвращения. Этого требуют ваши же интересы. Через три дня вы меня снова увидите и тогда будете свободны…» Вы на это согласились, принц, и вот уже три дня, как не покидаете этого жилища.
— Я с нетерпением жду старика, — сказал Джальма. — Одиночество меня гнетет… В Париже многое достойно восхищения, особенно…
Джальма не кончил фразы и снова впал в задумчивость. Спустя несколько минут он сказал Феринджи тоном нетерпеливого и праздного султана:
— Ну, расскажи мне что-нибудь.
— Что прикажете, принц?
— Что хочешь! — с беззаботной небрежностью проговорил Джальма, устремив к потолку полузакрытые и томные глаза. — Меня преследует одна мысль… я хочу рассеяться… говори же мне что-нибудь…
Феринджи проницательно посмотрел на молодого индуса, щеки которого зарумянились.
— Принц… — сказал метис. — Я, кажется, угадываю вашу мысль…
Джальма покачал головой, не глядя на душителя. Последний продолжал:
— Вы мечтаете… о женщинах Парижа…
— Молчи, раб! — сказал Джальма.
И он сделал резкое движение на софе, словно слуга прикоснулся к его незажившей ране.
Феринджи замолчал.
Спустя несколько минут Джальма заговорил нетерпеливым тоном, отбросив кальян и закрыв глаза руками:
— Все Же твои слова лучше, чем молчание… Да будут прокляты мои мысли… да будет проклят мой ум, вызывающий эти видения!
— Зачем избегать этих мыслей, принц? Вам девятнадцать лет, вся ваша юность протекла среди войн или в темнице, и вы до сих пор остаетесь целомудренным, подобно Габриелю, тому молодому христианскому священнику, который был нашим спутником.
Хотя Феринджи ничем не изменил своей почтительности к принцу, но тому в слове целомудренный послышался оттенок легкой иронии. Джальма высокомерно и строго заметил метису:
— Я не хочу показаться цивилизованным европейцам одним из тех варваров, какими они нас считают. Вот почему я горжусь своим целомудрием!
— Я вас не понимаю, принц…
— Я полюблю, быть может, женщину, такую же чистую, какой была моя мать, когда отец избрал ее… а чтобы требовать чистоты от женщины, необходимо самому быть целомудренным.
При столь безмерной наивности Феринджи не мог удержать сардонической улыбки[402].
— Чему ты смеешься, раб? — властно воскликнул принц.
— У этих цивилизованных, как вы их называете, принц, человек, который вступит в брак невинным… станет посмешищем…
— Ты лжешь, раб… Он будет смешон только в том случае, если женится не на чистой, целомудренной девушке.
— В этом случае, принц… он был бы уже убит насмешками… его тогда безжалостно высмеют вдвойне!
— Ты лжешь… ты лжешь… или, если это правда, кто тебе это сказал?
— Я видел французских женщин в Пондишерри и на островах. Кроме того, я многое узнал дорогой. Пока вы беседовали со священником, я говорил с одним молодым офицером.
— Итак, цивилизованные люди, так же как наши султаны в своих гаремах, требуют от женщины целомудрия, хотя сами не обладают им?
— Чем меньше они на него имеют прав, тем строже они его требуют от женщин.
402