— Все готово!..
— Сестра, — сказала приподнимаясь Горбунья, — как мы поместимся? Я хотела бы быть поближе к тебе… до самого конца…
— Подожди, — отвечала Сефиза, — вот я сяду здесь в, головах и прислонюсь к стене, а ты, сестренка, вот здесь приляг… Положи голову ко мне на колени… вот так… дай мне свою руку… Хорошо так?
— Но я тебя не вижу.
— Это и лучше… Говорят, что на одно мгновение… правда, очень короткое мгновение… но мучения все-таки довольно сильные… Лучше если мы не будем видеть, как страдает каждая из нас… — прибавила Сефиза.
— Верно… Сефиза…
— Дай мне в последний раз поцеловать твои чудные волосы, — сказала Королева Вакханок, прижимая губы к шелковистым косам, лежавшим короной над грустным, бледным лицом Горбуньи. — А потом не будем больше шевелиться.
— Твою руку, — сказала Горбунья, — в последний раз… Я думаю, если мы не будем шевелиться… нам недолго придется ждать… Кажется, у меня голова уже кружится, а ты… как?
— Нет… я еще ничего… я чувствую только запах углей… — отвечала Сефиза.
— А ты не знаешь, на какое кладбище нас отвезут? — спросила Горбунья после нескольких минут молчания.
— Нет… почему ты это спрашиваешь?
— Потому что я предпочла бы Пер-Лашез…[600] я была там раз с Агриколем и его матерью… Как там красиво: деревья… цветы… мрамор…[601] Знаешь… мертвецы лучше устроены… чем… живые… и…
— Что с тобой, моя милая? — спросила Сефиза, замечая, что Горбунья начала говорить тише и не закончила речи…
— Голова кружится… в висках стучит… — отвечала Горбунья. — А ты как?
— А я только как будто отуманена… Странно, что на меня… это действует не так быстро…
— Знаешь, ведь я всегда была впереди, — стараясь улыбнуться, заметила Горбунья. — Помнишь, и в школе… монахини говорили… что я всегда впереди… Так же случилось… и теперь…
— Да… но я надеюсь тебя догнать! — сказала Сефиза.
То, что удивляло сестер, было между тем вполне естественным. Как ни истощена была горем и нуждой Королева Вакханок, но она все-таки оставалась сильнее и здоровее своей слабой и болезненной сестры. Немудрено, что угар на нее действовал медленнее.
После минутного молчания Сефиза положила свою руку на голову сестры, лежащую у нее на коленях, и промолвила:
— Ты ничего мне не говоришь… сестра! Ты страдаешь?
— Нет, — слабым голосом отвечала Горбунья. — У меня веки… точно свинцом налиты… Я чувствую какое-то оцепенение… и говорить скоро… не могу… но мне не больно… а тебе?
— Пока ты говорила… у меня закружилась голова… в висках стучит…
— И у меня сейчас стучало… я думала, что умирать труднее и тяжелее…
Потом, помолчав, Горбунья задала совершенно неожиданный вопрос:
— А как ты думаешь… Агриколь обо мне очень пожалеет? Долго не забудет?
— Как ты можешь даже спрашивать об этом? — с упреком отвечала Сефиза.
— Ты права, — тихо отвечала Горбунья, — в этом сомнении проявилось нехорошее чувство… Но если бы ты знала!
— Что, сестра?
Горбунья с минуту колебалась, а потом прибавила с тоской:
— Ничего… К счастью, я знаю, что я ему теперь не нужна… он женился на прелестной девушке… они любят друг друга… и я уверена… что она составит его счастье…
Последние слова Горбунья произнесла уже едва слышно. Вдруг она вздрогнула и дрожащим, робким голосом сказала:
— Сестра… обними меня… я боюсь… у меня в глазах сизый сумрак, и… все кружится передо мной…
И несчастная девушка немного приподнялась, обхватила сестру руками и прижалась головой к ее груди.
— Мужайся… сестра! — слабеющим голосом отвечала Сефиза, прижимая к себе Горбунью. — Скоро конец! — Затем она с завистью и ужасом прибавила: — Почему же сестра так быстро потеряла сознание?.. А я еще совсем здорова… голова свежа… Но нет! Это долго не протянется… Если бы я знала, что она умрет раньше меня, я пошла бы и сунулась головой к самой жаровне… да, я так и сделаю, сейчас пойду…
Сефиза сделала движение, желая встать, но слабое пожатие руки сестры удержало ее.
— Ты страдаешь… бедная малютка?.. — спросила Сефиза с дрожью.
— Да… теперь… очень… не уходи… прошу тебя…
— А я ничего… со мной почти ничего не делается… — сказала Сефиза, с гневом глядя на жаровню. — А нет… я начинаю задыхаться, — с мрачной радостью прибавила она. — И мне кажется, голова у меня лопнет… сейчас…
Действительно, ядовитый газ наполнял теперь всю комнату, отравив мало-помалу воздух. Было почти совсем темно!.. Мансарда освещалась только горящими углями, отбрасывавшими кровавый отблеск на обнявшихся сестер. Вдруг Горбунья несколько раз конвульсивно вздрогнула, голова ее откинулась, и она прошептала угасающим голосом:
600
601