— Но ведь после разговора с мадемуазель де Кардовилль…
— Да… ему было получше… Добрые слова мадемуазель де Кардовилль точно пролили бальзам на его раны. Присутствие молодого принца тоже как будто его развлекло… он не казался более таким озабоченным, и это отразилось и на бедных девочках… Но вот уже несколько дней… точно какой-то демон снова привязался к этой семье… просто голову потерять можно… Я уверен, что прекратившие было приходить анонимные письма [648] вновь возобновились…
— Какие письма, батюшка?
— Анонимные.
— О чем же?
— Ты знаешь ненависть маршала к этому изменнику д'Эгриньи. Конечно, когда он узнал, что этот предатель здесь… что он преследовал его дочерей, как преследовал и их мать до самой смерти… что он сделался монахом… я думал, что маршал сойдет с ума от бешенства и гнева… Он хотел непременно увидаться с изменником, но я его успокоил несколькими словами: «Ведь он теперь священник, вы можете оскорблять и колотить его сколько угодно, но он с вами драться не пойдет. Да, право, на него и плюнуть-то не стоит; начал он с того, что сражался против своей родины, а кончил тем, что стал гнусным святошей». — «Да должен же я его наказать за смерть жены и отомстить за зло, причиненное моим детям!» — восклицал с гневом маршал. — «Ведь вы знаете, что за нас; говорят, может отомстить только закон… мадемуазель де Кардовилль подала на этого предателя жалобу за то, что он хотел упрятать ваших дочерей в монастырь. Остается только ждать».
— Да, — с грустью заметил Агриколь, — и, к несчастью, доказательств против д'Эгриньи нет. Адвокат мадемуазель де Кардовилль говорит, что эти святоши орудовали так ловко, что существенных доказательств не имеется и очень может быть, что жалоба будет оставлена без последствий.
— Это же говорит и маршал… И такая несправедливость бесит его еще больше.
— Он должен относиться с презрением к подобным негодяям.
— А анонимные письма?
— Что вы хотите сказать?
— А вот я тебе расскажу: маршал, как честный и благородный человек, когда первый пыл его гнева прошел, решил, что действительно, если изменник перерядился в святоши, нападать на него все равно, что нападать на женщину или на старика. Он решил забыть презренного и на этом успокоился. Но тогда начали приходить по почте анонимные письма, которые пытались всевозможными средствами пробудить и разъярить гнев маршала на предателя, напоминая все то зло, которое аббат д'Эгриньи причинил ему и его близким. Наконец, маршала упрекали в том, что он стал низким человеком, если не мстит этому ханже, который преследовал его жену и детей и который каждый день нагло смеется над ним.
— Ты не подозреваешь, отец, кто может быть автором этих писем?
— Абсолютно нет… и это сводит меня с ума… Несомненно, их пишут враги маршала… а у него одни только враги: черные рясы.
— Но, батюшка, если в этих письмах восстанавливают маршала против аббата д'Эгриньи, значит, они не могут быть написаны ими.
— Я так же думал.
— Какая же может быть цель этих анонимных посланий?
— Цель ясная! — воскликнул Дагобер. — Маршал — вспыльчивый, горячий человек; отметить предателю у него тысячи причин… Он не может действовать против него сам, закон тоже бездействует… Остается только забыть и презирать… к чему он и стремится. Но эти дерзкие вызывающие письма своими оскорблениями и насмешками ежедневно разжигают его законную ненависть. Тысяча чертей! Право, у меня голова не слабее, чем у других… но я чувствую, что сам могу помешаться от этой игры…
— Какой ужасный, адский замысел, если это правда!
— Этого еще мало.
— Да что вы говорите!
— Маршал получает еще какие-то письма, но этих мне не показывает. Только, как он прочитал первое из них, его точно ударили, и он прошептал: «Они не щадят даже этого… Нет… это уже слишком!» — и, закрыв лицо руками, он даже заплакал.
— Как… маршал… заплакал?! — воскликнул кузнец, не веря своим ушам.
— Да! — отвечал Дагобер. — Он… плакал, как ребенок!..
— Что же могло заключаться в этих письмах, батюшка?
— Я не смел его спросить, — до того он казался несчастным и удрученным.
— Однако среди таких тревог и неприятностей маршал должен вести ужасную жизнь!
— А бедные малютки? Они день ото дня становятся все печальнее, и невозможно узнать причину их грусти. А смерть его отца? Ведь он скончался у него на руках. Ты думаешь, этого довольно? А я тебе скажу, что это еще не все… Я уверен, что у маршала есть на душе еще какое-то сильное горе… За последнее время его нельзя узнать. Он сердится, выходит из себя из-за всякого пустяка и бывает так сердит… что… — и после минутного колебания Дагобер прибавил: — Ну, тебе-то я могу это открыть… Я сегодня счел нужным снять капсюли с его пистолетов…
648
Известно, насколько доносы, угрозы и анонимная клевета свойственны преподобным отцам иезуитам и другим конгреганистам. Почтенный кардинал де ла Турнь д'Овернь недавно жаловался письмом в газеты на низкие происки и многочисленные анонимные угрозы, которыми его преследуют за то, что он отказался присоединиться без проверки к посланию господина Бональда против «Руководства» (Manuel) господина Дюпена, которое, несмотря на всю поповскую клику, навсегда останется руководством-разума, права и независимости. Мы видели собственными глазами документы процесса, которому раньше не давали ходу, но о котором теперь доложено Государственному Совету. Среди этих документов находилось большое количество анонимных записок, посланных старику, которого иезуиты хотели подчинить своей воле, и содержавших то угрозы против него, если он не лишит наследства своих племянников, то отвратительные доносы на его почтенную семью; из обстоятельств самого процесса следует, что эти письма принадлежат руке двух монахов и одной монахини, не покидавших старика до его последних минут и в конце концов ограбивших его семью более чем на четыреста тысяч франков.