Сцена убийства, быстрая, как вспышка света, совершилась в полумраке. Вслед за этим свет погас окончательно, и Джальма почувствовал, что железная рука тащила его вон из комнаты, а голос Феринджи шептал:
— Ты отмщен… иди… отступление обеспечено.
Джальма, вялый, пьяный и отупевший, обезумев от совершенного им убийства, машинально повиновался.
Мы помним восторг Родена по поводу слова ожерелье, внушившего ему целый план действий. Ему припомнилась тогда знаменитая история с ожерельем[673], когда одна женщина, благодаря некоторому сходству с королевой Марией-Антуанеттой, переодевшись в платье, похожее на платье королевы, и пользуясь полумраком, ловко сыграла роль несчастной королевы… так что кардинал, князь де Роган, завсегдатай двора, оказался обманут этой иллюзией.
У Родена разом созрела ужасная мысль, и он послал Жака Дюмулена к госпоже де ла Сент-Коломб, как к очень опытной женщине, узнать, нет ли у нее на примете высокой, стройной, рыжей девушки. Костюм, во всем сходный с тем, который носила Адриенна и который княгиня де Сен-Дизье описала Родену (княгиня не знала о западне), должен был дополнить иллюзию.
Угадать конец нетрудно: несчастная девушка, двойник Адриенны, играла роль, которую ей наметили, и думала, что просто участвует в розыгрыше.
Что касается Агриколя, ему было назначено письмом свидание в доме под предлогом важного дела, касающегося интересов Адриенны.
LXI
Брачное ложе
Алебастровая круглая лампа в восточном вкусе, свисающая с потолка на трех серебряных цепях, разливает мягкий и слабый свет в спальне Адриенны.
Широкая кровать из слоновой кости, инкрустированной перламутром, пуста; она скрыта за волнами белого муслина и валансьенских кружев; эти легкие, прозрачные и воздушные занавеси подобны облакам.
На камине из белого мрамора, очаг которого окрашивает пунцовыми отблесками горностаевый ковер, стоит большая корзина, наполненная, по обыкновению, множеством свежих розовых камелий, листья которых точно покрыты лаком. Ароматный запах душистой теплой воды, наполняющей хрустальную ванну, доносится из ванной комнаты в спальную.
Все тихо и спокойно вокруг.
Одиннадцать часов вечера.
Медленно отворяется дверь из слоновой кости, находящаяся против двери в ванную. Входит Джальма.
Прошло два часа с тех пор, как он совершил двойное убийство, где, как ему казалось, он в припадке ревности заколол Адриенну.
Прислуга в особняке, привыкшая к ежедневным посещениям Джальмы, не была удивлена его поздним приходом и не доложила о нем, так как не получала на этот счет никаких распоряжений от хозяйки, которая в данную минуту была занята в одном из салонов первого этажа.
Никогда молодой человек еще не переступал порога спальной Адриенны, но он знал, как пройти в ее личные комнаты, расположенные на втором этаже дома. В ту минуту, когда он входил в это девственное святилище, он казался довольно спокойным, так как хорошо умел собою владеть. Только легкая бледность покрывала золотисто-смуглое лицо… На нем было вышитое серебром пунцовое платье, на котором не были заметны пятна крови, брызнувшей на него, когда он наносил удары своим жертвам. Джальма запер за собой дверь и далеко откинул белую чалму, так как ему казалось, что кольцо из раскаленного железа сжимает голову. Иссиня-черные волосы обрамляли бледное прекрасное лицо. Сложив на груди руки, он медленно обвел взором вокруг себя… При виде постели он сделал шаг вперед, вздрогнул, лицо его вспыхнуло, и, проведя рукою по лбу, он застыл неподвижно на месте, как статуя…
После нескольких минут тяжелого раздумья Джальма упал на колени и поднял голову к небу. Залитое слезами лицо молодого индуса не выражало ни злобы, ни отчаяния, ни хищной радости удовлетворенной мести, но на нем была написана неизмеримая, простодушная скорбь…
Рыдания душили Джальму, слезы текли по его щекам.
— Умерла… умерла! — прошептал он глухим голосом. — Умерла!.. Та, которая сегодня еще отдыхала, счастливая, в этой комнате… теперь убита мною!.. Теперь, когда она мертва, что мне в ее измене?.. Я не должен был убивать ее… Она мне изменила… она любила человека, убитого мною же… любила… значит, я не сумел заставить предпочесть себя… Да и как я, бедный дикарь, — прибавил он с раскаянием и нежностью, — мог заслужить ее любовь? Какие у меня права?.. В чем очарование? Она меня не любила! Это моя вина… Она, великодушная, как всегда, скрывала от меня свое безразличие под видом дружеской привязанности… для того, чтобы не сделать меня несчастным… и за это я ее убил!.. В чем ее вина? Разве она не пришла ко мне сама?.. Разве не открыла двери своего жилища? Разве не позволяла целые дни проводить с нею… наедине? Наверное, она старалась меня полюбить… и не могла… Я любил ее всеми силами души… но моя любовь не удовлетворяла… требованиям ее сердца… И за это нельзя было убивать ее… Мной овладело роковое безумие… После своего злодеяния я проснулся, словно после сна… но увы! Это не сон… Я ее убил!.. А сколько счастья она мне дарила!.. Какие дивные надежды!.. Какое сладкое опьянение!.. Она… сумела сделать так, что мое сердце стало лучше, благороднее, великодушнее!.. Этого-то никто бы у меня не отнял… это сокровище… никто бы взять не мог… и оно бы должно было меня утешить!.. Но зачем об этом думать теперь? Ее и его… я их убил… трусливое убийство… без борьбы… ярость тигра, разрывающего невинную жертву…
673