– Конституцию! – обрадовался Чернецкий. – Прекрасно!
«Вот баламошка!» – подумал о нем князь Карачев. А граф де Ла-Ротьер сказал:
– Но во Франции вашего восторга не разделяют.
– Как? – Хрисанф Иванович пошатнулся.
– Из-за этой конституции маркиза арестовали, и он умер в тюрьме города Бур-Ла-Рен[3], – промолвил граф и, чуть помолчав, уточнил: – Вернее, Бур-д’Эгалите…
– Так Бур-Ла-Рен или Бур-д’Эгалите? – проявила любопытство Амалия.
– Прежде городок назывался Бур-Ла-Рен, – пояснил де Ла-Ротьер. – Но в духе времени его переименовали в Бур-д’Эгалите.
– Город Равенства, – покачал головой князь Карачев. – Эта история олицетворяет тот фарс, в который революция превратила мечты о справедливости и равенстве.
Побледневший Чернецкий посмотрел на юношу с досадой, какая встречается на лице родителей, чей ребенок говорит о том, о чем рассуждать и слышать ему было рано.
– Но как, отчего он умер? Неужели тюрьма оказалась настолько чудовищной? – спросил он.
– Маркиз Кондорсе принял яд из перстня, – молвил граф де Ла-Ротьер.
Хрисанф Иванович опустился на стул. К нему подошел хозяин заведения и спросил вкрадчивым голосом:
– Не желаете ли еще вина, мистер?
– Бутылку, – попросил Чернецкий.
– Я специально хранил для такого случая, – заверил хозяин заведения Хрисанфа Ивановича.
С другой стороны стола подоспела девчушка с «кошачьими ушками». Пан Зиборский заговорил с нею по-французски. Она покраснела и сделала такое движение глазами, будто что-то ее возмутило. Заинтригованный Кирилл Карлович пытался разобрать речь поляка. Он удивился тому, что сказанное заставляло краснеть служанку, но не смущало мадмуазель Амели. Князь обнаружил, что дело не в словах, а в том, что пан Зиборский прихватил девчушку ниже талии.
Гости располагались за столом так, что свидетелем проделки был только Кирилл Карлович. Пан Зиборский весело подмигнул ему.
– Парадокс Кондорсе, – только и вымолвил князь Карачев.
Глава 6
Котел мира
После обеда тронулись в путь. Сперва было объявлено о готовности дилижанса. Панна Ласоцкая и пан Зиборский попрощались и покинули постоялый двор.
Спустя некоторое время князь Карачев, Чернецкий и граф де Ла-Ротьер сели в экипаж. Юноша думал о том, как было бы хорошо, если бы француз поменялся местами с панной Ласоцкой. А заодно и Чернецкий пересел бы в дилижанс.
Они бы остались наедине с Амалией. При мысли о девушке нехорошее волнение поднималось в груди Кирилла Карловича. Хотелось высказать ей… нет, пожалуй, не обиду. А просто сказать: знал бы, что она полька, проявил бы о ней не меньшую заботу! Ни к чему было обманывать его и притворяться француженкой.
Дорога извивалась среди холмов, лесов и речушек. Открывались виды на зеленые луга. Под купами вязов отдыхали тучные овцы. Они провожали путешественников равнодушными взглядами, не прекращая двигать челюстями.
Князь не заметил, сколько времени прошло, пока он в задумчивости наблюдал английские пейзажи. О чем были его думы, он не помнил.
До Лондона добрались без происшествий. Покатили по улочкам мимо кирпичных домов с аккуратными садами. Окна с неплотно сдвинутыми занавесками приоткрывали виды на внутренние покои. Чистота и уют комнат вызывали умиление.
По просьбе графа де Ла-Ротьера они заехали на Лестер-Сквер. Там француз рассчитывал остановиться в пансионе мадам Арто.
Экипаж въехал на большую площадь, застроенную ветхими зданиями. На многих висели вывески с надписями «Ресторан» или «Отель». Однако невозможно было представить себе, чтобы почтенный господин захотел отобедать в таком месте. Тем более остаться на ночлег. Но судя по количеству людей, запрудивших площадь, недостатка в постояльцах местные заведения не испытывали. Находились путешественники и с куда меньшими притязаниями. Для них в окнах отдельных квартир помещались объявления «Table d’hote a cinq heures»[4].
Тут и там висели таблички с надписями «говорим по-французски», «говорим по-немецки», «по-испански», «по-португальски». Отовсюду доносилась какая угодно, но только не английская речь.
Здесь граф де Ла-Ротьер попрощался и, выразив надежду однажды оплатить долги, растворился в толпе.
– Между прочим, – сказал Хрисанф Иванович, – наши польские друзья проживают здесь же, на Лестер-Сквер.
– Покажите их дом, – попросил Кирилл Карлович.
– Пансион миссис Уотерстоун. Вон он впереди по ходу движения, – сказал Чернецкий.
Гамбург – это ворота, а Лондон – котел мира. Так думал Кирилл Карлович, пока возница прокладывал дорогу по указанию Чернецкого.
3
Бур-ла-Рен (фр. Bourg-la-Reine) городок в 10 километрах от центра Парижа. С 1793 по 1812 год носил название Бур-д’Эгалите (фр. Bourg-d’Égalité).
4
Table d’hote a cinq heures (франц.) – (дословно) стол в пять часов. Объявление означало постель и питание один раз в день по единому меню в общей компании за небольшую цену.