– Сэр, чему вы смеетесь?
– Что ты имел в виду: руку или дерево[8]?
– В любом случае не зря мне дали фамилию Лондиниум, – ответил Петюня.
– Лондиниум? – князь Карачев приподнял бровь.
– Она сама собой сократилась до Лонди, – пояснил Петюня. – Ну, и правильно. С Лондоном я на «ты». Вот сейчас, например, куда вы идете?
– Я намерен взять извозчика и прокатиться до Лестер-сквер, – сказал Кирилл Карлович.
Он указал жестом на коляски, стоявшие на перекрестке.
– Во-от, – протянул Петюня. – А я бы подогнал извозчика к дому.
Кирилл Карлович прикинул, что просившийся в услужение арап едва ли старше его.
– Язык держать за зубами умеешь? – грозно спросил князь.
Петюня разыграл пантомиму: будто запер рот на замок, а ключ выбросил.
– Ладно, тогда следуй за мной, – велел князь Карачев.
– Чего изволите, сэр! Только уж больно место это… как бы сказать…
Кто обещал держать язык за зубами? – насупил брови Кирилл Карлович.
Петюня повторил пантомиму.
Более всего Кирилл Карлович досадовал на себя самого. Стыдно было, что не распознал шляхтича во французике. Еще и расчувствовался, чуть не побратался со злодеем! Конечно, обман раскрылся еще в Грейт-Ярмуте. Мадмуазель Амели Фоссе оказалась панной Амалией Ласоцкой. Нетрудно было догадаться, что ее тетушка со своим благоверным отнюдь не французские аристократы. Но теперь выяснилось, что это были не просто шляхтичи, а птицы высокого полета. Гнев юного князя вспыхнул с новой силой.
Особенно обидными были поступки Амели. Он в любви хотел признаться, а она, она! Как попользовалась его доверием! Обвела вокруг пальца! Юношу бросало в жар от гнева.
Князь вытирал испарину, а в следующее мгновение холодел от ужаса. Амели проживала в таком месте, где запросто убивали. Вечером был человек, а к утру готов некролог в газете.
По пути к Лестер-сквер мысленно князь несколько раз являлся перед панной Ласоцкой и бросал ей в лицо обвинения. И столько же раз представал благородным рыцарем и спасал возлюбленную.
Неожиданный помощник Кирилла Карловича сидел молча. Только глаза его сверкали, когда он с любопытством поглядывал на князя, не решаясь нарушить молчание.
Коляска медленно катилась по запруженному Лестер-сквер.
– Вот этот дом, – сказал юноша, узнав пансион миссис Уотерстоун.
Петюня велел вознице остановиться.
Князь поднялся на крыльцо, взялся за шнурок, но, заметив, что дверь прикрыта неплотно, приказал Петюне:
– Жди меня здесь.
Он толкнул дверь и шагнул внутрь. В гостиной сидела миссис Уотерстоун, а напротив нее два джентльмена в черных круглых шляпах. Один, по виду лет тридцати, с открытым, приветливым лицом. Второй господин был постарше, с кустистыми бровями и бакенбардами.
Первый, увидев князя, молвил:
– Еще один поляк.
– Добрый день, мадам, – поздоровался Кирилл Карлович с домохозяйкой и пояснил гостям: – Я не поляк. Я русский. Я вчера приехал в Лондон вместе с господином Зиборским, а сегодня узнал, что с ним произошло несчастье.
– Ого! Да вы прекрасно говорите по-нашему! – изумился приветливый джентльмен.
– Я уже второй день в Англии, – усмехнулся князь Карачев.
Вдруг пришла мысль, что утром такое же изумление вызвал у него чернокожий арап, говоривший по-русски.
– Некоторые живут здесь годами и не учат язык, – проворчал второй господин.
– Простите, с кем имею честь? – спросил князь.
– Мистер Хемсворт, – представился тот, что постарше, коснувшись пальцами шляпы. – Я раннер с Боу-Стрит. А это мистер Миллер. Местный констебль. А вы?
– Князь Карачев, – ответил юноша.
«Раннер и констебль, бегун и граф конюшни», – повторил он про себя. Немного поразмыслив, Кирилл Карлович решил, что бегун в данном случае означал того, кто гонится за преступником. Сыщик, по-русски.
– Вы знакомы с убитым? – спросил мистер Хемсворт.
– Немного, – ответил князь Карачев.
Повествуя об обстоятельствах знакомства с паном Зиборским, Кирилл Карлович пытался составить представление о доме миссис Уотерстоун. Беседа проходила в маленькой гостиной. Здесь же, на нижнем этаже, находилась кухня. В прихожей Кирилл Карлович заметил закрытую дверь, за которой должно было находиться помещение с окнами на задний двор.
Наверх вела лестница, покрытая старым ковриком. У нижней ступени, под висевшим на стене фонарем, стояла картина. На ней была изображена девушка за клавикордом. «Должно быть, то самое полотно из Гамбурга», – подумал князь Карачев.