Однако Анн, казалось, грустила по-настоящему, словно предчувствуя, что вскоре ее ждет несчастье. Мое собственное лицо наверняка очень скоро сделалось таким же. Если бы кто-то сфоткал меня в тот миг, когда я прочла подпись под фотографией, я получилась бы точно такой же, как Анн-Мари Паскаль. Той, что на фото, а не той, что с минетами. «Жертвы Анри Дезире Ландрю». Ландрю. Убийца женщин, своих жен, несчастных, которых он обманывал, на которых женился, которых обворовывал, которых убивал. Почему Луис Форет присвоил своей второй жене имя одной из жертв Ландрю? Сердце стучало гидравлическим молотом. Имя и фото — случайность? Всего лишь очередной астрономический эллипс случайностей? Я прошла по одной из выданных мне интернетом ссылок на Ландрю, прочла текст. Попалось не то чтобы исчерпывающее исследование, но я была так перевозбуждена, что не могла сконцентрироваться: выходило чтение по диагонали. Мои глаза справлялись лучше, чем я. Мои глаза начали выхватывать среди вымышленных имен Ландрю те, что я узнавала: М. Дюпон. Как на той могильной плите в Швейцарии. М. Фремье. Так был обозначен второй получатель ящи ков односолодового виски, доставленных мне на квартиру.
Луи Форест.
Луи Форест!
Имя, использованное Ландрю, чтобы обмануть и убить Анн-Мари Паскаль! То есть имя взялось не из открытки с видом Lewis and Clark National Forest, оставленной прежней жиличкой в комнате Девушки погоды и времени? Это имя — одно из вымышленных имен Ландрю? Я так погрузилась в свои изыскания, что налетела на столб и здорово ударилась головой. Черт, черт. Немая волна сообщений от матери сотрясла мобильник: «Агнес; ответь же нам на этот; гребаный; раз; такое впечатление что; ты; умерла». Я даже не обратила внимания, что у меня выскочила на лбу шишка, аккуратная такая, словно черешня, — пока не дошла до дома. Мне было совсем не до шишек. Я сразу влила в себя полстакана «Гленфидика». Потом, лежа на диване, мелкими глоточками выпила целый стакан. Что все это значит? Это такая игра? Очень жуткий черный юмор? Я разом опустила все электрические жалюзи. Они прогрохотали, как мусоровоз. Я заперла дверь на ключ, оставив его в замке. Навесила цепочку, чего никогда раньше не делала. Стала писать: «Вот черт». Затем: «Черт, черт, черт, черт, черт, черт, черт, черт, черт». Не знаю совпало ли количество «чертей», но я не в том настроении, чтобы проверять. Я завалилась на кровать со стаканом виски в руке. Заметила на комоде огромные хлопковые трусы Ургуланилы. Меня начало трясти, как будто уже навалилось похмелье. Я сказала себе, что с меня довольно, и, схватив трусы, решила обратиться в полицейский участок. Ближайший ко мне расположен всего в семи минутах пешком от дома, надо только пройти по темному переулку, вдоль последних возделываемых садов в центре Сантьяго, под сенью Обрадойро. У меня же на дорогу уйдет четверть часа, потому что я предпочту улицы с более качественным освещением. Мне страшно, а я не из пугливых, не чета тому пожарному. Имя которого совпадает с названием мази от геморроя. Потому что, в конце концов, вопрос не в том, кто такой Луис Форет[26]. Название леса в Монтане. Имя убийцы женщин. На данный момент мне все равно. Вопрос сейчас стоит так: какого хрена хочет Луис Форет от меня? Человек, который анонсировал свою смерть и свое воскрешение. Человек, который сказал: «Прежде чем умереть, мне бы хотелось, чтобы ты написала мою историю».
Или «Мне бы хотелось, чтобы ты написала мою историю, прежде чем умереть».
Судьба, семантика.
10. История Агнес Романи
Эпилог Луиса Форета
Случалось ли вам испытать нечто, что может быть обозначено как творческий кризис? Вероятно, нет, вероятно, вы никогда не были писателем, хотя, кто знает, быть может, следовало бы попробовать, и тогда, вполне вероятно, и обнаружилось бы некоторое количество людей, готовых умереть за то, чтобы у вас получилось.
Творческий кризис — это чудовищно. Напрягать мозги, выжимая из них последние соки в поисках оригинальной мысли, пялиться в неуловимо подрагивающий монитор, который слепит глаза, трепанирует череп, гипнотизирует. А если ты к тому же Луис Форет, кризис еще более мучителен, потому что ты ни на минуту не забываешь о том, что ты — фальшивка. Псевдоним и икс на клапане суперобложки вместо привычной фотографии — не что иное, как маска лжеца.
Парадоксальным образом заметки для этого последнего романа, для моей автобиографии, я набрасывал в записной книжке, подаренной мне Анн-Мари, когда мы встретились с ней случайно в Обидуше, теперь уже восемь смертей назад. Небольшая такая книжечка, размером с бумажник, на кольцах, в твердой картонной обложке с изображением Фернандо Пессоа и строками самого извест ного его стихотворения: «Поэт измышляет миражи — / Обманщик, правдивый до слез, / Настолько, что вымыслит даже / И боль, если больно всерьез»[27]. Стихи Пессоа всегда побуждают меня задаваться вопросом, обманщик ли я оттого, что пишу, или я пишу оттого, что я обманщик. Возможно, это одно и то же.
26
На этом завершается произведение «Человек, которому предстояло стать Луисом Форетом», написанное Агнес Романи (при участии Луиса Форета).