Выбрать главу

Ремон Мариваль

АГУГЛУ

(Тайна африканского леса)

Затерянные миры

Т. XXVII

ПРЕДИСЛОВИЕ

Немногим из жителей Туниса известен негритянский квартал, несмотря на то, что он находится в двух шагах от управления учебного округа и здания суда. Чиновники, учителя, тяжущиеся, переполняющие грязный трамвай из Казбы, ежедневно проезжают мимо этого квартала, минуя площадь Бак-Суика с ее открытыми рундуками и снующей живописной толпой.

Квартал этот раскинулся в сторону от трамвайного пути и состоит из нескольких сотен жалких мазанок, выбеленных известкой, наполовину смытой осенними дождями. Случайно, без симметрии разбросанные переулки извиваются, как змеи, образуя окольные завороты, острые углы, крючки и причудливые параболы. Мазанки так низки, что человек среднего роста, приподнявшись на цыпочки, может одним взглядом обнять внутренность жилища сквозь покрывающую его плоскую, потрескавшуюся кровлю.

До войны, в глубине одного из этих переулков, прислонясь к стене бедной мечети, стояла маленькая хижина; там помещалась лавка старьевщика из плохо сколоченных заплесневелых досок; она вмещала кучу самых удивительных предметов: в неописуемом беспорядке валялись там старые ярко размалеванные ящики, шестисвечные канделябры вперемежку с медными блюдами, деревянные суданские вазы, ожерелья из рыбьих костей, позвонки гиены, черепашьи панцири, чучела ящериц, челюсти крокодилов и акул, изъеденные ржавчиной шпаги, амулеты, ладанки, разукрашенные подушки с туарегских стоянок, табакерки с рисунками, сделанными хенной, зазубренные дротики, круглые щиты из кожи гиппопотама и продолговатые — из кожи жирафа, напоминающие своим видом гербовые щиты рыцарей времен крестовых походов. В углу, на источенной червями полке, среди пыли и паутины, виднелось даже целое собрание старинных книг и арабских рукописей. Хозяин лавки был не только старьевщик, но и талеб (ученый); большую часть времени он сидел у двери своего домика под диким виноградом, скупо бросавшим чахлую тень, и разбирал какую-нибудь старинную книгу, изъеденную тараканами и засиженную мухами.

Странный человек был этот талеб! Черный, как сажа, с зеленоватой бородой, он казался очень старым и дряхлым. Оспа изрыла его лицо ямками, как шумовку, и разъела веки, беспрестанно мигавшие под толстыми железными оксидированными очками.

— Что ты ищешь? — спросил он меня дребезжащим голосом, когда я первый раз остановился перед его лавкой. — У меня есть все для того, кто интересуется Сахарой. Не хочешь ли вот прибитую к стене шкуру антилопы, или это туарегское копье, или кинжал с резной рукояткой? Нет? Ты презираешь эти безделки? Мне следовало бы догадаться об этом по твоим вдумчивым глазам. Ты тоже ученый. Как ты глубоко прав, сын мой, что посвятил себя науке, ибо всякое знание от Аллаха!

В то время я готовился к экзамену на диплом по арабскому языку. Как все новички, очутившиеся вдруг перед неограниченным и почти еще нетронутым полем исследования, я прямо-таки бредил старыми текстами и редкими монографиями.

— Я вижу, что тебе надо, — прибавил странный старьевщик, приложив дрожащую руку к векам и не спуская с меня глаз.

Он положил передо мной кипу разрозненных томов и тщательно стер с них пыль концом своего бурнуса.

— Вот, здесь неоценимые сокровища. Оставь, пожалуйста, эту грамматику польского языка, она неполна и ничего не стоит. Не предложу я тебе и этого словаря туарегских наречий Аира и Тагана. А вот уж это будет поинтереснее: здесь славная летопись Ибн-Шадура. Может быть, тебе уже известны эти сведения о древних государствах Нигера? Позволь, в таком случае, обратить твое внимание на другую редкостную книгу — это история династий, последовательно царствовавших в Судане, во славу господина нашего Магомета, да почиют на нем мир и благодать!

Он подал мне потрепанную рукопись с изорванными страницами, засаленную пальцами многих поколений. Это была хроника Бараминдана, самого могущественного негритянского монарха в Средние века. Я знал, что она могла дать прекрасный материал по изучению народностей Масины и Мосси с начала введения ислама в этих странах до X века нашей эры.

Пока я перелистывал рукопись, его глаза упорно следили за мной из-под руки, приложенной козырьком ко лбу.

— Сколько ты хочешь? — спросил я, закрывая книгу. — Страницы здесь испачканы; некоторых не хватает, а на других ничего нельзя разобрать.

— Твоя цена будет моей, — отвечал он бесстрастно.