Таким образом, язык родного ландшафта, его судьбоносные черты, его горы и потоки, где встречаются земля и небо, становятся предметом новой, немецкой песни. Поэт намерен возвестить «ангелов отечества» (V 91), посредников и посланцев божества. Обращенность к отечеству, стало быть, вовсе не отвержение старой тяги души к Востоку, это то же влечение сердца:
Исповедание любви к Греции и плач о ее исчезнувшем великолепии сущностно входят в этот поэтический опыт «всецело-живого настоящего» — в новой свободе немецкого стиха. Ей обязан этот плач тем, что весть о старых богах оказывается чем-то большим, чем классицистская парадность, что она рождает живые образы.
И вот как раз здесь, в божественной свободе этой пле- ненности былым-настоящим, возникает другая жалоба: что Христос отсутствует, что он отказывает в себе («Единственный», ст. 36 слл.). Чему он отказывает в себе? Песне о божественном лике, то есть поэтическому зову. Поэт подчеркнутым образом отклоняет мысль, будто причиной здесь непримиримая ревность небожителей друг к другу. Дело в поэте, который слишком любит Христа, чтобы сравнивать его с другими, слишком, чтобы петь его как присутствующего, как «мирского».
Если для Христа вообще возможно сравнение, то, скорее всего, по-видимому, с Гераклом и Дионисом (ст. 51 слл.). В самом деле, все трое — носители нового, лучшего порядка: Геракл — как очиститель мира от чудовищ, Дионис — как учредитель виноградников, укротитель зверей и объединитель людей в энтузиазме, Христос — как умиротворяющий, несущий новое согласие между Богом и Человеком.
В позднейших редакциях гимна поэт сам все больше искал опоры для такого сравнения. И все же слово «на этот раз», которым обрывается набросок расширенной редакции (IV 234), показывает, что в ней еще предусматривалось возвращение к двум заключительным строфам (первой редакции. — В. Б.), то есть что неизменной основной темой стихотворения осталась несбыточность равновесия между мирскими богами древности и Христом [272].
При разборе отдельных стихов эта вновь добавившаяся часть представляет большие трудности, однако она содержит настолько важное развитие сравнения, что надо попытаться ее истолковать. Христос ставится рядом с «мужами сего мира» в том смысле, что он получил свое задание, свой великий урок от Бога и тем самым точно так же, как они, «один стоял»[273]. Его звездой, то есть его задачей, было свободно править «над тем, что установлено». Установленное, то есть позитивность устава, в котором, собственно, дух уже не живет, как известно, главная тема гегелевских «Юношеских теологических сочинений»[274]. Здесь, у Гельдерлина, та же мысль выступает в таком виде, что «пребывающее» живого духа заслоняется «деловитостью», и тем самым «познания» становятся невразумительными. Но в том и служение каждого из этих религиозных героев, чтобы заново раздаривать огонь и жизнь, когда «священный выдохнулся огонь» («Примиряющий», ст. 78). И в «Единственном» тоже говорится:
271
В том же последнем письме к Шиллеру от 2 июня 1801 года:… мне кажется, я в состоянии быть особенно полезным для заинтересованных в этом молодых тем, что я избавляю их от служения греческой букве и помогаю им понять великую определенность этих (классических античных. —
272
Сказанное остается верным и после того, как Штутгартское издание представило наследие поэта в более точном виде. Только вторая редакция гимна, содержательно еще целиком нуждающаяся в расшифровке, имеет, похоже, иное заключение, хотя, надо сказать, и тема ее после ст. 54 тоже едва ли не иная.
273
Верь моей любви: мир разрушит нас до основания, если мы дозволим каждой обиде доходить до самого сердца, и лучшие сердца обречены решительно погибнуть тем или другим образом, если они еще заблаговременно не придут к тому, чтобы всё, что делают им люди от своей тесноты и из-за слабости духа и сердца, воспринимать спокойным рассудком, а не добрым сердцем, которое ведь и тогда, когда оскорблено, не перестает быть великодушным и оказывает жалким человеческим обидам ту честь, что воспринимает их с высоким душевным переживанием (письмо брату от 31 декабря 1798 года).
274
Примиряющий (Versöhnender) — так по первому слову в издании Фр. Бейсснера (см. примеч. Гадамера на S. 209) назван один из набросков к еще неизвестному тогда, найденному лишь в 1954 году чистовому вариакту гимна Праздник мира, в котором данные три стиха имеют одно разночтение: берег вместо почвы.