Этот анализ представляется мне, в общем, эстетически обоснованным. Правда, различение искусства идей и реалистического искусства является не столь обязательным, как их общее противопоставление искусству, свободному от каких-либо коннотаций. Ведь идет ли речь о мифе или о так называемой действительности, любой мимесис[170] связан с узнаванием, в том числе мимесис мифа и религиозного предания (это понимал уже Аристотель[171]). К этому вопросу мы еще вернемся при обсуждении проблемы «рефлексии».
Во всяком случае, прослеженная Геленом логика развития лишь в незначительной мере смягчает резкость разрыва, происшедшего в результате кубистическош эксперимента. Здесь решающее значение у Гелена приобретает другая идея, которую он эстетически обосновывает с большим пылом, хотя, как мне представляется, и преувеличивает до невероятных размеров. Я имею в виду страстную защиту им peinture conceptuelle[172], которая якобы определяет все развитие современной живописи. В этом пункте Гелен следует работе Канвайлера о Хуане Грисе[173]. Картина (в традиции понятийной живописи) является уже не подражанием видимому миру, но «творит знаковую структуру изнутри себя самой»[174]. Если принять отстаиваемый Геленом тезис, теряет убедительность ставшее привычным выведение кубизма из известного положения Сезанна: все в природе строится в соответствии с формами шара, конуса и цилиндра. Автор признает, что отказ Пикассо изображать в картине нечто, увиденное из одной единственной точки, ради искусственно-неправильного изображения «существенных свойств» вещей остается актом революционным. Художники, по мнению Гелена, предпочли бы вообще пожертвовать природным сходством, чтобы избежать деформации. Это объяснение представляется мне малоубедительным: новая фацетирующая техника[175] продолжает оставаться изобразительной техникой и тем самым намеренно шокирует непосредственное образное ожидание.
Этому процессу Гелен дает собственное истолкование. Объяснение кубистической программы он находит в философии неокантианства, представители которой утверждают, что предметы производятся мышлением, так как, в отличие от Канта, причисляют пространство и время как априорные категориальные факторы к понятиям рассудка (категориям). Даже если отвлечься от того, что Канвайлер привлекает эту философскую теорию исключительно с тем, чтобы интерпретировать кубизм (ничто не говорит в пользу того, что сами Пикассо и Брак эту теорию разделяли), загадка по-прежнему остается неразрешенной. То обстоятельство, что в неокантианстве понятие вещи является лишь относительной мыслительной точкой (некой «бесконечной проблемой»), ни в коей мере не проясняет «знаменитые парадоксальные нововведения кубистов, например совмещение в одной картине множества точек зрения на одну и ту же вещь; при этом предполагается, что дело не в различии точек зрения, а в самой вещи, сущность которой состоит в том, чтобы поворачивать себя различными сторонами» [176]. Так что получается, что фацетирующая техника в живописи является практическим воплощением гуссерлевской теории предмета восприятия. Верхом абсурда было бы полагать, что кубизм перенес синтез апперцепции на полотно и что далекое от какой-либо революционности неокантианство перед своей блаженной кончиной произвело величайшую революцию в европейской живописи со времен Джотто. Трудно придумать что-нибудь более неправдоподобное [177].
Каким образом Гелен приходит к столь фантастическому допущению? Очевидно, виной тому его положение о «peinture conceptuelle». Кубизм, по Гелену, должен был заложить новые, революционные основания с учетом «фундаментальных философских идей» для того, чтобы Хуан Грис мог их впервые синтетически применить (в работе «Математика живописи»). Гелен без обиняков заявляет: «Ясно, как день, что в искусство была перенесена чисто философская рефлексия». Это утверждение непонятно из-за его двусмысленности. Что в данном контексте означает глагол «переносить»? То, что на этом утверждении нельзя
171
Об узнавании (anagnôrisis) как необходимой части поэтического произведения см.: Аристотель. Поэтика 1450 а 34; 1454 b 20—1455 а 20.
173
Гадамер имеет в виду работу Канвайлера Хуан Грио (1946). Французский теоретик искусства, издатель и меценат Д. А. Канвайлер сыграл большую роль в становлении французского авангарда. Его стараниями публика смогла познакомиться с произведениями Α. Αρτο, Γ. Аполлинера, А. Мальро, с живописными работами Ж. Брака, П. Пикассо, X. Гриса. Канвайлер оставил заметный след и как теоретик искусства (см.: Der Wegzum Kubismus, 1920; Confessions esthétiques», 1963).
176
Тем временем в 1965 году в юбилейном сборнике, посвященном Канвайлеру, Гелен подверг его теорию искусства специальному рассмотрению и предложил ее кантианское толкование, поставив Канвайлера рядом с Конрадом Фидлером. В широком смысле такое сближение оправдано, хотя кантианство, с помощью которого интерпретируется искусство Маре й ею круга, должно сильно отличаться от кантианства, посредством которого Канвайлер (опираясь на Гуссерля) истолковывает кубизм. Кроме того, Канвайлер в своих работах никогда не заходит так далеко, как Гелен, в утверждении влияния философии неокантианства на художественную программу кубизма. Если обратиться к ясным высказываниям самого Хуана Гриса о возможностях живописи, то удивительно то, что в них — без какого-либо заимствования из современной автору философии — разрабатывается идея «архитектуры». Эта идея имеет мало общего с трансцендентальным синтезом апперцепции у Канта. Оригинальность того, что Канвайлер называет «синтетическим» кубизмом, основывается, на мой взгляд, не только на конструктивистском методе работы, но также и на ограничении этой конструктивности, на ее преобразовании через прочи- тываемость изображаемой предметности. Под «концептуальностью живописи» Канвайлер, в отличие от Гелена, понимает не научность, точнее, не наукообразие живописи, но чисто духовную природу элементов, из которых начинает строиться художественная композиция при отказе от какой-либо имитации. Искусство заключено не в элементах, а в их синтезе. Это согласуется с тем, что в одном месте говорит сам Хуан Грис: «Я не пришел ни к какой эстетике, эстетику может дать мне только опыт».