И хотя теперь Калим опять повернулся к своему отражению и на меня не смотрел, я, возбуждая себя правой рукой, продолжала левой загонять в себя свечу все глубже и глубже, потом вытащила ее, снова вставила, вытащила, вставила, испытывая уже сильное возбуждение, и кончила даже быстрее, чем в первый раз, не сводя глаз с Калима и следя за его движениями. Шатаясь из стороны в сторону, со стонами я продолжала двигать свечу, уже как какая-то бездушная машина, я испытала сильнейший оргазм.
Но на этот раз не заплакала. Калим лениво оделся и ушел. Не сказав ни слова. Он так и не проявил никаких признаков возбуждения.
Едва он исчез, меня затошнило и вырвало на кухне, добежать до ванной я не успела. И чем больше всякой гадости из меня выплескивалось, тем яснее мне становилось, что, оказывается, я мазохистка, которой нужна не телесная, а душевная боль, разнузданное создание, не ведающее тормозов в том, что касается желаний…»
«Хочется на воздух, тяжело», — написал я и хотел убежать сразу, как только отослал сообщение. Я никак не мог разобраться в своих ощущениях: то ли из меня вынули душу, то ли разорвали ее на части, то ли попросту растоптали. Но Джун ответила мгновенно, пришлось прочитать.
Джун. Слишком жестко?
Барри. Наверное. Не понимаю, как быть с собственными чувствами.
Джун. А что именно ты прочел?
Барри. Первая ночь, второй акт.
Джун. И что за чувства?
Барри. Сострадание, ненависть к парню, стыд за то, что подсматривал за тобой, — все сразу.
Джун. Возбуждение?
Барри. Тоже.
Джун. Мне будет легче, если ты сумеешь продержаться до конца, Барри. Останься со мной. Пожалуйста.
Барри. Я с тобой. Только вот сбегаю опрокину парочку машин.
Джун. Ну, давай. Главное, читай дальше.
Барри. До скорого.
Джун. Пока.
Я пошел пешком к станции «Зоологический сад», оттуда через Тиргартен[37] к правительственному кварталу, дальше — к Потсдамской площади и в восточную часть: мимо церкви Святого Николая, по Александерплац к острову музеев. Неподалеку от площади Жандарменмаркт устроился в кафе. Только сейчас я немного пришел в себя и, кажется, был в состоянии выпить чашку кофе и что-нибудь съесть. Похоже, я всю дорогу бежал. Во всяком случае, теперь, воспроизводя в памяти свой маршрут, я понял, что обгонял остальных пешеходов.
Какая-то дикая смесь растерянности, сострадания и, что самое плохое, похоти — противоречивых чувств, вызванных рассказом Джун, по-прежнему бурлила во мне. И вот, несмотря на долгую прогулку, я сижу перед отелем «Хилтон» и ощущаю все то же. Бедная женщина. А я, скотина, готов был вообразить себя тем парнем, которого презираю, только бы увидеть то, что видел он: женщину, самозабвенно мастурбирующую для него. Я ненавидел себя. Ощущал себя свидетелем изнасилования. Ведь то, что описала Джун, по сути, самое настоящее ментальное изнасилование. А мой проклятый мозг не сумел придумать ничего лучшего, чем вообразить себя соучастником. И откликнуться эрекцией.
Мысль о том, что Джун заранее предвидела такую реакцию и даже санкционировала ее, немного меня успокоила. Надо возвращаться. Нельзя оставлять ее надолго. И потом, это не было изнасилование. Джун сама этого хотела. И столкнулась с презрением, заплатив за это отчаянием, — вот с чем невозможно было смириться.
«…Три дня я проболела. По-настоящему. Конечно, к врачу не обращалась, потому что сама знала, что со мной. Но стоило взять что-то в рот, и меня выворачивало наизнанку. В полной апатии я лежала на диване, не могла ни читать, ни смотреть телевизор, ни слушать музыку, ни думать. Мне с трудом удалось заставить себя выпить хотя бы немного воды. И плакала, плакала, пока не увидела, что на руке проступила соль, которую я слизнула, испугавшись, что сейчас потеряю сознание.
Отцу я сказала по телефону, что подцепила грипп и не смогу его навестить. И продолжала лить слезы. И слизывать соль.
На четвертый день взяла такси и поехала в Бэттери-парк полюбоваться на торговцев поддельными „Ролексами“ и на туристов, готовых выстаивать многочасовые очереди на паром, чтобы попасть на Эллис-Айленд.
До сих пор не понимаю, как я умудрилась настолько потерять стыд. Прежде в интимные моменты я всегда бывала одна, никогда ничего подобного не делала ни перед подружками, ни тем более перед мужчинами, — это была только моя тайна, и меня это устраивало. Никогда не замечала я за собой склонности к эксгибиционизму. Я совсем не кокетка, вызывающе не одеваюсь, не обладаю чрезмерной раскованностью и отнюдь не испытываю нереализованных сексуальных потребностей. Все, что мне нужно, у меня всегда было. По крайней мере до сих пор. Как же случилось, что я похотливой кошкой каталась по земле перед чужим мужчиной, и главное — откуда Калим заранее узнал, что все будет именно так?