Я не могла спокойно смотреть на прохожих. Кто бы ни попадался мне навстречу — крепенькая бабушка с голубыми волосами, юный свеженький брокер, опустошенная дневными заботами продавщица или секретарша, — в голове невольно крутилось одно и то же: „Ты ведь наверняка засовываешь себе вибратор и стараешься при этом попасться на глаза соседям; ты трахаешь дочку и за это помогаешь ей делать уроки, а ты глотаешь в туалете сперму немытого хлыща и трясешься от страха, что кто-нибудь услышит, как потом тебя рвет“. Видела вокруг лишь гримасы. И мысли рождались соответствующие.
Даже детей я избегала, потому что боялась своих мыслей. Так продолжалось несколько часов, ощущала какое-то бездонное отчаяние, пока меня вдруг не осенило, что на самом деле я просто испытываю стыд. Это все лишь игра, а вовсе не сумасшествие. И я могу оставаться потерявшим желания Ничто, пока мне этого хочется, снова став человеком с собственной волей и чувством стыда, когда это пройдет. Я испытала такое облегчение, что чуть не пустилась в пляс…»
«Вернулся домой, — написал я. — Прости, что так долго отсутствовал. Пришлось истоптать не одну пару сапог, чтобы прийти в себя».
Джун. И как? Получилось?
Барри. Прийти в себя?
Джун. Нет, другое.
Барри. Что же?
Джун. Удовольствие в одиночку. Онанизм. Мастурбация.
Барри. Нет. Мне стыдно оттого, что я этого хотел.
Джун. Жаль. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь.
Барри. Откуда ты можешь знать?
Джун. Знаю и все. Сделай это.
Барри. Нет. Все, слава Богу, прошло.
Джун. Богу?
Барри. Ну или кто там еще бывает?
Джун. Продолжать?
Барри. Да.
«…Когда я пришла в себя настолько, что смогла навестить отца, я сама удивилась. Проходя мимо приемного отделения, я еще чувствовала слабость в коленках и тяжело дышала, но, войдя в лифт и оглядев оттуда больничный холл, вдруг успокоилась, совершенно перестав бояться холодного взгляда Калима. Это ведь часть игры. Его я увидела не сразу, успев поговорить с отцом. Ему стало хуже, теперь он иногда нес какую-то чепуху, и я не знала, воспоминания это или мечты. Иногда я понимала только обрывки фраз. Впрочем, я слушала не очень внимательно. Мои мысли парили над больницей в поисках Калима, однако я не чувствовала ни тоски, ни страха и ничего не ждала. Думала о нем с равнодушием, хоть и не без интереса. Трудно объяснить.
Пытаясь лаской компенсировать недостаточное внимание, я положила ладонь на руку отца, такую худую и дряблую. Мне показалось, ему сразу стало лучше. Он успокоился и заговорил яснее.
Когда вошел Калим — в капельнице нужно было сменить баллон, — он кивнул мне, и я сказала: „Привет!“ И все. Волнения я не испытала.
Наверное, его интуиция была настолько развита, что он это почувствовал. Во всяком случае, когда я собралась уходить, он догнал меня возле лифта и спросил:
— Что с тобой?
Было похоже на искреннюю заботу.
— Ничего. Я болела.
И развернулась, чтобы нажать кнопку первого этажа. Калим внимательно провожал меня испытующим взглядом, пока не закрылись двери.
Когда я через двадцать минут вернулась в свою квартиру, на автоответчике меня ждало сообщение: „Можно встретиться около шести возле Метрополитен-музея и погулять по парку. Возьмешь у меня интервью. Потом зайдем куда-нибудь поедим. В больницу не звони. Приходи, буду ждать тебя до половины седьмого“.
Послеобеденные часы я провела в Интернете в поисках порносайтов. И хотя вскоре мне до смерти надоели половые акты с животными, как и выделение определенных частей тела — иногда от их чрезмерного увеличения становилось противно, — я упорно продолжала. Я искала себя. Мне были интересны женщины, которые выставляли перед камерой (то есть перед глазами одного или нескольких человек) самые сокровенные части тела, засовывали в себя разные предметы во всевозможных позах, а потом как ни в чем не бывало шли к холодильнику достать йогурт для сына. Или пиццу. Все в полном ажуре. И я ничем не отличаюсь от них. Ну и что? Значит, я не одна. Нас не так уж и мало. Почему-то меня это утешило. Через пару часов я все-таки решила прекратить.
Что-то во мне изменилось. Я больше не испытывала шока от своего поведения. Просто игра. Игра, которой я обязана лучшими оргазмами в жизни. Все хорошо. Я опять ощутила уверенность. Страх перед сумасшествием или нервным срывом растаял. В дневные часы Джун-Джекил[38] нечего было опасаться, она знала, что тысячи женщин делают то же самое.
38
Имеется в виду двойственность человеческой природы, в крайних своих проявлениях показанная в фильме «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», поставленном по одноименному роману P. Л. Стивенсона.