В день похорон друзья отца утратили вдруг свою энергию. Эзра, казалось, вот-вот заплачет, Джек молча застыл у могилы и внимал проповеди священника с отсутствующим видом. Когда гроб опустили в землю, Эзра громко взвыл, его отчаяние передалось мне и вывело из оцепенения: все поплыло перед глазами, я зарыдала.
От могилы нас уводил Джек. Одной рукой обнимал Эзру, другой — меня, поддерживая и направляя, показал путь к выходу.
— Хочется побыть одной, — сказала я через несколько шагов и ощутила его руку на своем на плече.
Эзра поцеловал меня в лоб и попросил в ближайшие дни зайти к нему по поводу завещания. Джек вежливо протянул руку и проговорил:
— Тебя он любил больше всего на свете.
Я осталась на кладбище, наблюдая за могильщиками, как они забрасывают могилу землей, и в какой-то момент перестала плакать. Может, просто иссякли слезы, но скорее всего их равнодушная работа вернула меня к реальности, где отныне не было отца.
Могильщики уехали, я снова подошла к могиле и села на скамейку. Не знаю, сколько времени прошло, и не могу сказать точно, о чем тогда думала. Но кое-что все-таки помню. Я думала, что вот отец лежит сейчас на глубине метров двух подо мной, словно какая-нибудь вещь, которая вскоре сгниет. А ведь еще совсем недавно он был моим последним родным человеком на этой земле. И когда он еще не был вещью, то любил меня больше всего на свете…»
Джун спала. До сих пор мне не приходилось видеть, как она спит. Я встал, чтобы ополоснуть лицо, по пути в ванную бросил взгляд на ее окна и остолбенел, поняв, что она, по-прежнему без одежды — купальная простыня не в счет, — лежит на своей кровати. Коленки ее едва не касаются подбородка, а ничем не прикрытые ягодицы обращены прямо ко мне. Я видел тень, где начинаются ноги, будь у меня подзорная труба, не устоял бы и воспользовался ею. Интересно, это опять специально для меня или просто простыня задралась кверху, обнажив ее бедра? С большим трудом я все-таки отвел взгляд.
«Я почувствовала, что у меня затекли ноги, — пришлось помассировать, похоже, я их отсидела. Потом наконец поднялась и обернулась. И увидела Калима. Он стоял метрах в двадцати — тридцати, опершись рукой о надгробие, и смотрел на меня. Не знаю, что я почувствовала: мне хотелось и убежать, и плюнуть ему в лицо, и позвать на помощь, и в то же время упасть в его объятия. Помню только, что он подошел, очень серьезно на меня посмотрел, положил ладони на мои плечи и сказал:
— Мне очень жаль.
Я не заплакала, не кивнула, не произнесла ни слова, просто стояла и ощущала тепло его ладоней на своих плечах. Потом он предложил: „Пойдем“, и мы пошли.
Дома я легла на кровать и закрыла глаза. Я слышала, как Калим что-то пьет на кухне, потом он пришел ко мне, разделся и сел на кровать. Не открывая глаз, я его остановила: „Не хочу“.
— Знаю, — отозвался он и стал меня раздевать. Я не сопротивлялась, даже помогла ему, потом снова легла. Он вытащил из-под меня одеяло, лег сзади, укрыв нас обоих, обнял меня и затих. Я чувствовала его тело, грудь Калима прижималась к моим лопаткам. Потом я заснула.
Когда я проснулась, было темно, Калима рядом не было. На кухонном столе я обнаружила его ключ на тонкой золотой цепочке и записку, написанную по-английски: „Я нужен тебе, я здесь“.
Было около трех. Я засунула руку между ног, чтобы понять, чувствую что-нибудь или нет, даже провела пальцами снизу вверх, но ничего не произошло. Не было возбуждения, не было тела. Это меня утешило. Разве можно совместить скорбь по отцу с сексуальными желаниями?
Я убедилась, что сейчас здесь был другой Калим. Калим-ангел, который оказывает мне поддержку, потому что я в этом нуждаюсь, и не создает неприемлемую для меня ситуацию.
Порывшись в книгах отца, я остановилась на антикварном издании Рильке и просидела над ним до утра, пока снова не почувствовала усталость.
Конечно, я знала: кое-что я получу по завещанию. Отец позволял мне тратить деньги без счета, но все равно я просто онемела, узнав о размерах причитавшегося мне наследства: квартира, страховка, ценные бумаги, Тулуз-Лотрек в банковском сейфе и крупный счет в банке. „Youʼre a rich girl“,[46] — сказал Эзра, с улыбкой глядя на меня. Оказывается, отец играл на бирже, о чем мне никогда не рассказывал. Имея квартиру и солидную дипломатическую пенсию, он сделал себе состояние на ценных бумагах, и теперь я могла до конца своих дней не работать.
Эзра оставил меня одну, чтобы я могла собраться с мыслями, и вернулся через несколько минут с двумя бокалами виски.