Он проводил долгие часы у огромных стеклянных шкафов, рассматривая статуэтки дрезденского фарфора. Его детский ум, как губка, впитывал оттенки, пропорции и цветовые гаммы, так что к семи годам он уже мог сказать, какие вещи были созданы одним мастером.
Как-то Дитер услышал, как отец с гордостью сказал матери:
— Он будет большим знатоком. У него уже сейчас проявляются недюжинные способности.
— Что ж, очень жаль, что все это не будет ему принадлежать, — мягко ответила мать, и отец тут же нахмурился, повернулся и с раздраженным видом выскочил из комнаты.
«Какая мама глупая! — подумал тогда мальчик. — Все здесь принадлежит папе, а значит, и мне».
На стороннего наблюдателя семилетний мальчик, марширующий взад-вперед по лужайке перед лестницей, оказывал почти гипнотический эффект. Складывалось впечатление, что он прибыл из другого, отдельного мира. Он не слышал шума, производимого солдатами, только потому, что этот шум его не интересовал. Но при этом краем уха он все равно прислушивался к тому, что происходило вокруг, — он ждал, когда прозвучит долгожданный голос.
— Что, черт возьми, здесь происходит? — послышался наконец этот голос.
Дитер поднял голову, завопил: «Папа!» — и побежал вверх по лестнице.
— Папа, ты приехал!
Он подбежал к высокому мускулистому человеку в форме полковника. Солнце играло в светлых волосах его отца, и у мальчика мелькнула мысль: как было бы хорошо, если бы однажды его волосы тоже вдруг посветлели.
— Тише, тише, сынок, — по-немецки ответил мужчина и отстранил его. — Кто здесь главный? — спросил он у грубого ефрейтора.
— Вы про погрузку? Шмидт, — кивнул ефрейтор в направлении распахнутых дверей замка.
— Немедленно начинайте выгружать вещи, — приказал отец Дитера.
— Не имею права, господин полковник, у меня приказ.
— А я приказываю вам сейчас же выгрузить все.
Эти слова были произнесены таким властным тоном, что солдаты, недовольно поворчав, все же начали переносить вещи обратно в замок.
— Папа, пожалуйста! — Дитер схватился за форменный китель отца и дернул за него.
— Минуточку, Дитер.
Полковник с раздраженным видом отцепил руку мальчика и быстро пошел к двери замка. Дитер бросился вдогонку.
Когда он нагнал отца, тот уже яростно препирался со оберфельдфебелем Шмидтом.
— У меня есть приказ — бумага подписана самим рейхсмаршалом. — С этими словами Шмидт открыл черный кожаный портфель. — Этого вам достаточно? — Он ухмыльнулся, а граф фон Вайлер унд Шарфельд схватил бумаги и быстро просмотрел их.
— Но это же грабеж! — громко запротестовал он.
— Отнюдь, господин полковник. Ваше имущество перевозят в безопасное место — это лишь предосторожность на случай бомбежек Без сомнения, позже вы сможете получить все назад. Все вещи инвентаризуются, ошибки быть не может. — Солдат произносил все это так, словно знал слова наизусть и привык повторять их.
— Если вы в это верите, то, вероятно, верите и в то, что мы выиграем войну.
— Простите, сэр? — с невозмутимым выражением лица проговорил оберфельдфебель.
— Хайни[1], слава Богу, ты приехал! — В комнату вбежала мать Дитера, ее лицо, как успел заметить мальчик, было мокрым от слез.
— Черт возьми, почему ты их не остановила?
— Но как я могла их остановить? — неожиданно твердо ответила женщина.
— Говори по-французски, — приказал ей граф, переходя на этот язык. — Когда они приехали? Ты смотрела их бумаги?
— Да, но я поняла, что у них серьезные намерения, и испугалась. А еще один…
Все это время Генрих наблюдал за выражением лица солдата, но, видя на нем лишь непонимание, немного успокоился.
— Что ж, эти грязные ублюдки хотя бы не забирают мои личные вещи…
— Хайни… — Софи подняла руку, будто пытаясь остановить его.
— Не беспокойся, он не понимает моих слов. Я знаю, что происходит. Они забирают имущество моей семьи, чтобы после того, как все закончится, эти жирные твари могли на что-то жить. А все это кончится очень скоро, будь уверена.
— Эти слова трудно назвать проявлением преданности нашему фюреру, мой дорогой граф. — Из вращающегося кресла, до сих пор повернутого к ним спинкой, поднялся невысокий коренастый мужчина в черной эсэсовской форме. — Предательские разговоры, пусть даже на иностранном языке, который, к несчастью для вас, я изучал в Сорбонне в 1930 году. — Офицер улыбнулся, и Дитер содрогнулся: эту улыбку трудно было назвать дружелюбной. — Думаю, нам необходимо поговорить, и наедине, если вы не возражаете. — Мужчина перевел взгляд на Дитера и его мать.