Всё будет блестяще, величественно, великолепно. О, как он сам будет счастлив и как с ним будут счастливы!»[39]
Таким образом, женитьба Александра связывалась с самого начала с последующей коронацией и передачей права наследования престола, минуя его отца Павла, к внуку царствующей императрицы по её воле.
Но прошло немало времени, прежде чем Екатерина перешла к делу. Сначала ей следовало заручиться согласием Александра, в получении которого она не была уверена. Активные действия она начала через три недели после свадьбы Александра и Елизаветы. Посредником она избрала Лагарпа, который всё ещё имел сильнейшее влияние на сердце и ум её внука.
18 октября 1793 года Екатерина два часа испытывала Лагарпа, не говоря прямо о своём намерении, но желая прежде узнать его отношение ко всей этой затее.
Лагарп, по его словам, испытывал величайшую нравственную муку, делая вид, что не понимает, к чему клонит императрица, ибо не желал быть орудием в её игре, тем более что манипуляция судьбами её сына и внука казалась ему бесчестной.
Рандеву убеждённого республиканца с не менее убеждённой монархисткой закончилось ничем. Более того, Лагарп, которого Павел очень не любил и при встречах не отвечал на вежливые поклоны швейцарца даже кивком головы, взял сторону Павла и решился рассказать последнему о разговоре с его августейшей матерью.
Он ещё не успел ничего предпринять, как вдруг поздней осенью 1794 года Салтыков вызвал Лагарпа с лекции, которую тот читал Александру, и объявил швейцарцу, что к концу года всяческие занятия с великими князьями прекращаются, так как Александр уже женат, а Константин определён в гвардию.
Последствия беседы не заставили себя долго ждать. Рескриптом Екатерины от 10 мая 1793 года Лагарпу, получившему перед тем чин подполковника, была пожалована пожизненная пенсия в 2000 рублей серебром в год. 31 января 1795 года последовало увольнение Лагарпа со службы с пожалованием ему чина полковника и выдачей на дорогу тысячи червонцев.
Однако Лагарп не мог уехать из России, не повидавшись с Павлом. Он хотел остаться в его глазах человеком порядочным и честным. А для этого Лагарпу необходимо было переговорить с Павлом лично и конфиденциально, но несколько месяцев Павел не принимал его. Наконец аудиенция состоялась, и Лагарп, не раскрывая сущности дела, стал убеждать Павла в необходимости ещё большего сближения его с сыновьями, которые, как он уверил Павла, любят его и желают этого сближения. Павел растрогался и решительно переменил своё отношение к Лагарпу.
9 мая 1795 года, в день отъезда Лагарпа, Александр прислал ему два портрета — свой и Елизаветы Алексеевны. Оба были украшены бриллиантами, а к портретам приложил он письмо следующего содержания: «Прощайте, любезный друг. Чего мне стоит сказать вам это слово. Помните, что вы оставляете здесь человека, который вам предай, который не в состоянии выразить вам свою привязанность, который обязан вам всем, кроме жизни... Будьте счастливы, любезный друг, — это желание человека, любящего вас, уважающего и почитающего выше всего. Я едва вижу, что пишу...»[40]
Прежде чем уехать, Лагарп открылся и Александру, стараясь сделать всё возможное, чтобы установить самые дружеские отношения между отцом и сыном. Он был убеждён, что замысел Екатерины безнравствен и потому не должен быть реализован, ибо порядочность в отношениях Лагарп почитал первейшей добродетелью. Кроме того, он знал, что Павел мечтает о троне, Александр же не желает царствовать, ибо ему по душе жизнь партикулярного человека, но не императора.
Наиболее определённо Александр высказал это Лагарпу в письме к нему от 21 февраля 1796 года, когда любимого наставника уже не было вместе с ним: «Как часто я вспоминаю о вас и обо всём, что вы мне говорили, когда мы были все вместе! Но это не могло изменить принятого мною решения отказаться со временем от занимаемого мною звания. Оно с каждым днём становится для меня всё более невыносимым по всему тому, что делается вокруг меня. Непостижимо, что происходит: все грабят, почти не встречаешь честного человека, это ужасно...» Он кончает это письмо словами: «Я же, хотя и военный, жажду мира и спокойствия и охотно уступлю своё звание за ферму подле вашей или, по крайней мере, в окрестностях. Жена разделяет мои чувства, и я в восхищении, что она держится моих правил»[41].
40
Цит. по: