Через два с половиной месяца, 10 мая, в другом письме — Виктору Павловичу Кочубею, тоже одному из ближайших и наиболее доверенных друзей. — Александр писал: «В наших делах господствует неимоверный беспорядок, грабёж со всех сторон, все части управляются дурно, порядок, кажется, изгнан отовсюду, и империя, несмотря на то, стремится лишь к расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся в нём злоупотребления. Это выше сил не только человека, одарённого, подобного мне, обыкновенными способностями, но даже и гения»[42].
Характеризуя приближённых Екатерины, Александр писал: «Придворная жизнь создана не для меня. Каждый день, когда должен являться на придворную сцену, я страдаю. И кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых другими на каждом шагу для получения внешних отличий, не стоящих в моих глазах и медного гроша. Я чувствую себя несчастным в обществе таких людей, которых не желал бы иметь у себя и лакеями, а между тем они занимают здесь высшие места»[43]. Всё это уже в девятнадцать лет привело Александра к мысли отречься от престола и, уехав на берега Рейна, жить там в качестве частного лица с женой и детьми. В течение жизни эта мысль не раз будет приходить к Александру, меняя обличье, но оставаясь неизменной по существу. Станут иными места задуманного пребывания, форма ухода от власти, поводы для оставления трона, однако стремление избежать предначертанной ему самим фактом его рождения участи никогда не оставит Александра.
И здесь, в самом начале его сознательной взрослой жизни, нежелание занимать трон, принадлежащий ему по праву рождения, Александр станет обосновывать всеми возможными способами — логическими, историческими, правовыми и нравственными.
Мысль о своём уклонении от царствования Александр развивал и в беседе с другим близким ему человеком — князем Адамом Чарторижским.
Князья Адам и Константин Чарторижские приехали в Петербург из Польши в 1795 году, были приняты при дворе и вскоре подружились с Александром. После отъезда Лагарпа Александр особенно сблизился с Адамом Чарторижским и как-то весной 1796 года высказал ему то, что прежде доверял лишь одному Лагарпу.
Александр сказал, что он порицает основные начала политики своей бабки как в России, так и в недавно расчленённой и покорённой Польше. Он сказал, что все его симпатии на стороне поляков и он оплакивал падение их государства, ибо любит свободу и ненавидит деспотизм во всех его проявлениях. Даже французская революция вызывала у него чувство симпатии и участия.
«Я возымел к нему безграничную привязанность, — писал впоследствии князь Адам, — и чувство, внушённое им мне в эту первую минуту, пережило даже постепенное разрушение возбуждённых им надежд; позже оно устояло против всех ударов, нанесённых ему самим же Александром, и никогда не погасло, несмотря на множество причин и на все печальные разочарования, которые могли бы разрушить его»[44].
Встречаясь с князем Адамом, Александр утверждал, что наследственность престола — нелепость и несправедливость, ибо верховную власть должен вручать народ самому способному из своих сыновей, а не тому, кого поставил над обществом случай рождения.
Когда же Александр узнал, что Екатерина не оставляет надежду предоставить престол ему, минуя его отца, он заявил, что сумеет уклониться от такой несправедливости, даже если для этого ему и Елизавете Алексеевне придётся спасаться в Америке, где он надеялся стать свободным и счастливым.
Меж тем произошло несколько событий, чуть отсрочивших осуществление идеи, столь занимавшей 67-летнюю императрицу.
15 февраля 1796 года состоялась свадьба Константина с пятнадцатилетней Саксен-Кобургской принцессой Юлианой, получившей при вступлении в православие имя Анны Фёдоровны.
Теперь не только Александр и Константин, но и их жёны стали постоянно навещать друг друга и составлять, по крайней мере сначала, как бы одну семью.
Немаловажным впоследствии обстоятельством оказалось и то, что в окружении двух великих княгинь — Елизаветы и Анны — появились новые придворные, которые стали весьма энергично влиять на течение дел. Одна из статс-дам Елизаветы Алексеевны, фон дер Пален, стала причиной того, что её муж был вызван в Петербург, стал командиром конной гвардии, заняв в последующем и более важные посты.
Отметим и ещё одно событие, происшедшее в том же году в семье Павла. 25 июня 1796 года Мария Фёдоровна родила третьего сына, которого нарекли Николаем. Это был будущий император Николай I.