Я поделился ею с людьми просвещёнными, со своей стороны много думавшими об этом. Всего-навсего нас только четверо, а именно: Новосильцев, граф Строганов, молодой князь Чарторижский, мой адъютант, выдающийся молодой человек, и я.
Мы намереваемся в течение настоящего царствования поручить перевести на русский язык столько полезных книг, как это только окажется возможным, но выходить в печати будут только те из них, печатание которых окажется возможным, а остальные мы прибережём для будущего; таким образом, по мере возможности положим начало распространению знания и просвещения умов. Но когда придёт мой черёд, тогда нужно будет стараться, само собою разумеется, постепенно образовать народное представительство, которое, должным образом руководимое, составило бы свободную конституцию, после чего моя власть совершенно прекратилась бы и я, если Провидение покровительствовало бы нашей работе, удалился бы куда-либо и жил бы счастливый и довольный, видя процветание своей родины и наслаждаясь им. Вот каковы мои мысли, мой дорогой друг. Теперь мы посылаем к вам г. Новосильцева, чтобы получить ваше одобрение относительно всего вышесказанного и просить ваших указаний. Л как бы я был счастлив, если б явилась возможность иметь вас тогда подле себя! Сколько пользы могли бы вы принести нам — но это мечта, которой я даже не смею предаваться. Мы будем даже достаточно счастливы и тем, если вы не откажетесь передать нам ваши советы через Новосильцева, который в свою очередь может сообщить вам множество сведений на словах. Это отличный молодой человек, и притом очень образованный и особенно хорошо знающий своё отечество; я поручаю его вашему вниманию, мой дорогой друг.
Ему поручено с нашей стороны об очень многом расспросить вас, в особенности о роде того образования, который вы считаете наиболее удобным для прививки и его дальнейшего распространения и которое притом просветило бы умы в кратчайший промежуток времени. Вопрос этот имеет громадное значение, и без разрешения его немыслимо приступить к делу. В настоящее время мы очень заняты устройством перевода на русский язык возможно большего количества полезных книг, но предприятие наше не может подвигаться так быстро, как это было бы желательно; всего труднее подыскать людей, способных исполнить эти переводы. Я надеюсь, дорогой друг, что вы одобрите наши предложения и поможете нам вашими советами, которые будут нам крайне полезны. Я представляю Новосильцеву сообщить вам много других подробностей на словах. Дай только Бог, чтобы мы когда-либо могли достигнуть нашей цели — даровать России свободу и сохранить её от поползновений деспотизма и тирании. Вот моё единственное желание, и я охотно посвящу все свои труды и всю свою жизнь этой цели, столь дорогой для меня.
Прощайте, мой дорогой и истинный друг; если бы мне пришлось вновь увидеть вас, я был бы наверху блаженства. А пока верьте самой чистосердечной привязанности и преданности, которыми одушевлён и в отношении к вам ваш верный друг»[49].
С какой бы стороны мы ни подходили к этому письму, как бы его ни оценивали, несомненно, что оно искренне, хотя и наивно. Оно позволяет судить об Александре той поры, о его взглядах и мировоззрении.
Реальная действительность не вписывалась в его представления, зачастую оказывалась диаметрально противоположной. Двадцатилетний мечтатель, филантроп и фантазёр, он постоянно сталкивался с деспотизмом самого худшего толка, с мелочной регламентацией, со слепым следованием ненужным, вредным и глупым приказам, с жестокостью и самодурством. Всё это рождало в нём внутренний протест, будило желание изменить существующие порядки и формы управления страной.
Формально Александр был первым петербургским военным губернатором, членом Государственного совета и Сената, шефом лейб-гвардии Семёновского полка, инспектором кавалерии и пехоты в Санкт-Петербургской и Финляндской дивизиях, а с 1 января 1798 года ещё и председателем военного департамента Сената. Однако, несмотря на такое обилие должностей, большую часть времени ему приходилось выполнять унтер-офицерские обязанности, составлявшие при Павле главное содержание военной службы. В этой-то части — шагистике, экзерциции, фрунте и прочих парадно-строевых премудростях — не было лучшего специалиста, чем несравненный Алексей Андреевич Аракчеев, к чьей помощи Александр постоянно прибегал и всегда получал необходимые консультации и советы.
Постепенно уважение, которое Александр испытывал к Аракчееву, перешло в дружбу, а затем и в слепое преклонение, загадочную для многих восторженность. Окружающие не понимали, что может быть общего у блестяще образованного, утончённого наследника престола с человеком, ненавидевшим многое из того, чему поклонялся Александр. Во всяком случае, трудно объяснить, как в одном человеке уживалось чувство любви к таким разным людям, как Лагарп и Аракчеев. Видимо, всё дело в том, что сам Александр вмещал в своей душе и в своём уме обе эти ипостаси. Как философ, на троне он был неразрывен с мудрецом и республиканцем Лагарпом, как будущий глава империи, где процветало рабство, а казарма стала главным государственным институтом, ему необычайно близок был надсмотрщик и капрал Аракчеев.