Очевидно, что ненависть, испытываемая ими к Наполеону, дополнительно вызывалась самими священниками и другими религиозными служителями, которые видели в личности Императора [Наполеона] лишь богохульника, который желает опрокинуть одну за другой все религии [135].
В этом отношении Александр разделял чувства многих своих подданных. Как он писал Фридриху-Вильгельму III:
… сожжение Москвы наконец осветило мой разум и Божье решение наполнило меня теплом веры, которого я никогда до того не ощущал. С этого момента я учился узнавать Бога так же, как Он обнаружил себя через Библию, с этого момента я пытался понимать, как я понимаю теперь, Его волю и Его закон, с этого времени я стал другим человеком, и избавлением Европы от гибели я обязан собственной своей безопасности и избавлению[136].
Для множества российских подданных религиозный угар, вызванный французским нашествием, прошел с уходом врага, но для российского правителя эти ощущения имели долговременные последствия. До 1812 года Александр возлагал надежды на идеальную организацию Европы и управление будущими международными связями, основываясь на мирских принципах, хотя и неясно выраженных; после 1812 года религиозные переживания окрашивали все его помыслы.
Несмотря на военный успех, Наполеон оказался теперь в Москве в отчаянном положении. Он проник в сердце России, но все еще не мог вынудить Александра просить мира. Он вынашивал идею похода на Санкт-Петербург, но практически это никогда не представлялось возможным, при истощении его сил и разрыве линий снабжения тем более. Он также обдумывал возможность полной дестабилизации общественного порядка в России провозглашением свободы крепостных. Находясь в Москве, Наполеон приказал доставить ему из архивов и частных библиотек материалы, относящиеся к пугачевскому восстанию (последнее великое восстание казаков 1773–1774 годов, в котором и крепостные поднялись против своих господ). Он ожидал крестьянских делегаций с петициями, но этого не произошло. Тем не менее российское правительство приняло меры предосторожности, расположив в губерниях дополнительные войска, чтобы остановить любые крестьянские волнения. После возвращения во Францию Наполеон произнес речь в Сенате, в которой утверждал, что только перспектива кровавой бойни между крепостными и их господами удержала его от принятия этой меры. В ссылке на острове Святой Елены он выражал сожаление, что не сделал этого. Но освобождение крепостных никогда не входило в его реальную политику. Наполеон не собирался опрокидывать общественный порядок в России, он хотел лишь вынудить Александра заключить с ним мир. Разрастание гражданской войны сделало бы любые соглашения с Александром невозможными, а хаос в стране не принес бы Наполеону никаких военных преимуществ. Оставленные без достаточного собственного снабжения, наполеоновские армии полагались лишь на силой реквизированные в деревне продукты; социальные беспорядки не улучшили бы положения.
Наполеон, фактически, был в Москве беспомощен. Чем сильнее подвергались его войска нападениям партизан, тем катастрофичнее уменьшалась армия, а ее снабжение ухудшалось. В предельно слабой позиции он был вынужден полагаться на то, что Александр заключит соглашение по собственной воле. Александр, тем не менее, продемонстрировал значительное мужество и стойкость в это кризисное время. Нерешительность, проявленная им, когда нужно было планировать кампанию против французов, сменилась упорным отказом подписывать какие-либо соглашения. Он писал графу Христофору Ливену, русскому послу в Лондоне:
Я не заключу мира до тех пор, пока не прогоню врагов назад за наши границы, даже если должен буду, перед тем, как преуспеть в этом, отступить за Казань. До тех пор, пока я защищаю российскую территорию, я буду просить Англию лишь о военных припасах и вооружении. Потом, когда с помощью Провидения, я оттесню врага за наши границы, я не остановлюсь на этом, и только тогда готов буду достигнуть с Англией соглашения о более эффективном содействии, о котором мог бы просить для достижения успеха в освобождении Европы от французского ярма[137].
Конечно, Александр сознавал, принимая во внимание враждебность, выказанную дворянством после заключения Тильзитского договора, и недовольство, возросшее после падения Москвы, что любая попытка достичь компромисса с Наполеоном была бы совершенно не принята ни армией, ни дворянством и подвергла бы риску его собственный трон. Казалось, Наполеон не просчитал этого. Его письмо к Александру с предложением мира осталось без ответа.
135
Armand Domergue,
136
Judith Cohen Zacek,
137
Albert Sorel,